Начерно - Е.Л. Зенгрим

ныне не уверена, способна ли любить всерьез… Да и ты – семя твоего отца, Брегель! Ты – яд замедленного действия. А я… А мне… – глотает вопли Констансия. – Мне ничего не оставалось, кроме как использовать тебя!

– Ох, какой внезапный приступ искренности! – Я цокаю языком. – Но запоздалый. Уж лучше бы ты тогда добила Брегеля.

– Нет! – Из глаз Косты наконец водопадом хлещут слезы. Но не по мне: Констансии всегда было жаль лишь саму себя. – Разве я не заслуживаю второго шанса, раз оставила тебе жизнь?

– Всё не так, южачка. – Сплевываю на мольберт. – Хотела того или нет, но ты убила Брегеля той осенней ночью. Убила окончательно: его труп гниет в Глушоте, раздавленный твоим предательством. Однако из его слабой плоти родился я – бессердечный-сука-Бруг.

– Ты безумен! – Она оглядывается по сторонам, надавливает спиной на стекло, и то скрипит. Коста в испуге отлипает от окна и падает на колени, заламывая руки. – Боже, чего ты хочешь?! Чтобы я раскаялась? Так я раскаиваюсь!

– Слишком поздно, – рычу. – Это Брегель бы простил тебя, но он сдох. А вот Бруг… Бруг угонит тебя обратно. – Облизываю губы, нависнув над ней. – И заставит любить себя.

Ты будешь поклоняться мне как божеству, Коста. Или умрешь. Но продолжишь поклоняться в посмертии.

– Убийца! Дикарь! Насильник! – кричит она, когда я хватаю ее за волосы.

– Да, – соглашаюсь я, с наслаждением ощущая, как ее ногти царапают мне руку. Во лбу щекотно от зуда. – Но ты ничем не лучше.

– Я никогда, слышишь?! Никогда – ай! – не любила тебя! – Протаскиваю ее до ванны, роняя на паркет капли крови Бруга. – Отпусти-и-и!

– Будешь орать – и многие умрут. Ты этого хочешь?

– Мне всё равно! Мне больно, ублюдок!

Лицо прочерчивает жжением.

– Как и мне, Коста. Как и мне…

Я перестаю волочить ее возле занавешенного оконца. Если разбить стекло, отсюда можно выбраться на крышу игорного дома… Обернусь Нечистым, спущусь в Кишовник, а дальше дело за малым: затеряться в Прибехровье и переждать. А уж как свалить из города, решу после… На маслорельсе или горными перевалами – неважно.

Коста больше не взывает к моей совести. Только хнычет в ногах, щипаясь и царапаясь. Возможно, горный ветер, пробирающий до костей, даже пойдет ей на пользу.

Я окидываю ее голодным взглядом, и на миг меня посещает смятение. Коста повисла на моей руке, неуклюже извернув босые ноги. Жалкая, черно-лохматая, с ручьями потекшей туши на щеках, она больше не чудится пуховым облаком или лебедем. Чижик, вытащенный из дымохода, – вот она кто. А еще эти незнакомые морщинки в уголках глаз. И эта мелкая родинка над бровью, которой я не помню… Прочь эти мысли, Бруг! Ничего не изменилось! Ты не…

Тут я ощущаю внезапное дуновение сквозняка и оборачиваюсь к двери.

– Жемчужина моя, я помню, ты просила не беспокоить, – звучит знакомый бархатистый баритон. – Но у нас за игрой приключилась оказия…

Я узнаю его по рыжему кафтану с аметистами. По золотым волосам и уродским манжетам.

– …и я решил проведать, – заканчивает незваный гость, опешив. Его лицо такое женственное и ухоженное, что хочется расквасить в кровавую лепешку.

– Граммель! – сходит на крик Констансия. Она подается вперед, скребет по паркету ногтями – но тут же всхлипывает от боли, запрокинув голову. Южачка забыла, что выкрашенные волосы стали ей поводком. – Грам! Милый!

– Кум Аннешволь. – Я улыбаюсь самой паскудной из ухмылок Бруга. – Ты не вовремя, пса крев.

– Зобриуш… – так и остолбенев в дверях, на выдохе произносит он. – Мне стоило догадаться…

– Но ты не догадался, сукин сын, – отвечаю я. – А теперь уноси ноги, пока я в приподнятом настроении.

– Не слушай его! – хлюпает Коста. – Это он! То чудовище, о котором я говорила!

Но Аннешволь и не собирается сбегать. Показав пустые ладони – какие-то странные, с длиннющими прутиками пальцев, – он медленно пересекает комнату.

– Боюсь, я не вправе уйти, – кусает губу златоволосый, неотрывно следя за мной светлыми глазами, – пока мы не придем к консенсусу…

– С ним не договориться! – истерично вставляет Коста, но ойкает, когда я наматываю ее волосы на кулак.

– Еще не понял, с кем имеешь дело, мозгляк? – скрежещу зубами. Кожа на лбу чуть не плавится. – Таборяне не ведут разговоров о добыче, тем более с такими женоподобными сопляками. Коста – моя добыча по праву.

– Твоя добыча? Да, когда-то Констансия была ею, – медленно кивает он. – Но теперь она Коринн. Моя женщина.

Я вскипаю. Мозг раздирают образы с болот.

Мужские пальцы на ножке винного бокала. Медовые локоны, рассыпавшиеся по кремовым перинам. Сейчас-то до меня доходит, что то был не мед, а золото. Золото волос Аннешволя.

– И к твоему несчастью, жемчужный мой, – он вдруг раздвигает уголки губ. Гаденькая бабская улыбочка, – мы с Коринн любим друг друга. Я вхож в ее лоно!

Ревность парализует меня, а зависть пожирает с упыриной жадностью. Такое чувство, будто в голову врубился чудно́й топор Зеэва – и крутится, вертится зубчатое лезвие, мешая мысли с кровью и ошметками мозга. Всё, что происходит дальше, кажется мутным сном.

«Наконец-то! – Куртка урчит от удовольствия. – Свобода!»

– Не-е-ет! – еще кричу я, когда лицо расходится надвое. Плоть рвется, кости трещат, и крик этот переходит в неразборчивое звериное рычание. Комната становится ярче, края предметов – четче, а моему мохнатому, черному, как смоль, телу уже тесно в узилище одежд.

Пронзительный ж-женский вопль. Я сигаю вперед, навстречу пухлогубому рту Аннешволя, разинутому в изумлении. Взмах лапы – и когти буравят мягкое. Меж смолистыми пальцами веются обрывки волос Коринн, выдранных с корнями. Они похожи на охвостья таборянских бунчуков[17]. Глядя, как мужчинка валится набок, слизываю с когтей соленую кровь. Аннешволь зажимает щеку, стонет плаксивой девчонкой… А мне вкусно, вкус-с-сно! Ах, он еще не знает, как я охоч до трапез. И как изощренно подхожу к приему пищ-щ-щи…

Ибо я – истинный гурман. И имя мне – Хорь Ночи!

– О нет, Гримма… – причитает желтоволосый кусок мяса, размазывая кровь по лицу. – Он ранил тебя…

– Грам! – взвизгивает Коринн.

Нет-нет, тебе придется подождать, молочная юж-ж-жная девочка. Хорь еще займется тобой, не опережай события. Возьмет тебя силой. Подомнет под себя в кремовом гнезде постели. Вылижет слезы ласковым языком. Трахнет в теплый обрубок шеи. Изольет нечистое семя в распоротый белый живот…

Но сучонок Аннешволь – первый. Он записался в очередь раньше тебя.

Скользя смолистым пузом по паркету, подбираюсь к человечку в рыжей одежке. Лапой сжимаю горло, скользкое от крови, и отрываю от пола. Его уродливые пальцы шарят в моей смолистой шерсти, а личико темнеет от удушья.