Начерно - Е.Л. Зенгрим

Из последних сил я обращаю к нему глаз. В отвратительно длинных пальцах Аннешволя сверкает шприц: флакон мутного стекла, оправленный в медную проволоку.

– Но слядь не знает чувства мести, – шепчет Грам, вводя иглу мне под ключицу. – Слядь похожа на мою сестру: она милостива ко всем. Без исключений.

Пса крев. Где же Шенна? Почему она не рядом? Я ведь почти победил!

– Спи сладко, жемчужный мой.

* * *

Я просыпаюсь от собственного крика и резко сажусь на теплой земле. По воде хлопают чьи-то крылья. Подняв глаза к ярко-голубому, без единого облачка небу, провожаю взглядом стайку чибисов. Черно-белые птицы проносятся мимо со скрипучим повизгиванием, устремившись к пышной стене хвойного леса. Мое пробуждение встревожило их, оторвало от ленивой рыбалки в зарослях камыша.

Под ладонями колко от примятой травы. Вокруг – от озерного берега и до самого горизонта – раскинулся некошеный луг. Раскаленное полуденное солнце сушит солому злаков, склонившихся под тяжестью колосьев. Легкий ветерок треплет горчично-желтые листья, срывает с блеклых соцветий лепестки… Над ковром разнотравья торчит макушка хибары, похожая на большой стог. От трубы в неряшливой крыше поднимается дым. В такую погоду, почти безветренную, он торчит белым хвостом, гордо задранным, как у породистой кошки.

Солнце нещадно печет, и на лугу становится парко. Утерев со лба пот, поднимаюсь на ноги: безмятежная озерная гладь так и подначивает умыться. Но глянув на берег, я на миг цепенею; в зарослях стрекочет кузнечик.

У самой воды сидит та, от чьего вида щемит в груди. На плечи ее накинута моя куртка, и каскад медовых волос ниспадает по черной коже зобра до самой поясницы. Я удивляюсь, как ей не жарко в куртке, но удивление скоро проходит, ведь образ ее так естественен. Что и говорить, куртка идет ей больше, чем мне. Даже смешно становится от мимолетного неверия. Сколько еще ты будешь удивляться, Бруг? Пора бы привыкнуть: теперь так будет всегда.

Не ищи подвоха в вечности, а лучше насладись ее красотой.

Я бреду по лугу, и травы льнут ко мне благодарными отпрысками. Из-под босой ноги шмыгает мышь-полевка с бархатной шерсткой. У плеча жужжит пушистый шмель. Я подхожу к Констансии и сажусь рядом, по-таборянски скрестив ноги.

– Проснулся наконец. – Она улыбается мне искренней улыбкой. Янтарь ее глаз бездонен и чист настолько, что кристальное озеро меркнет на его фоне, чудится лужей, мутной от ряски. – Дрыхнуть в такой чудесный час очень в твоем духе. Надеюсь, наши дети унаследуют чувство прекрасного от меня…

Она беззлобно прыскает, взбаламутив ил ступнями. Ее гладкие голени, опущенные в воду, точно вырезаны из мела.

«Наши дети». Впрочем, ничего странного. Наоборот, то самый естественный плод любви.

– Хочешь сказать, у меня нет чувства прекрасного? – напоказ возмущаюсь я.

– Я ничего подобного не говорила! Вы опять перевираете мои слова, пан дикарь. – Она кокетливо тычет меня в бедро. – Если наш ребенок пойдет в тебя, то станет сочинять поэмы про отрубленные головы и воспевать зобровы копыта… – смеется Коста. – Нет, ты не подумай, мне нравится Храпун! Но порой я начинаю тебя к нему ревновать.

– Мне кажется, или кое-кто напрашивается на комплименты? Знаешь же, что тебя никто не заменит… – усмехаюсь я, блаженно вдохнув душистый запах трав. – Только не говори Храпуну, ладно?

Констансия театрально прижимает руку к груди.

– Молчу-молчу. Клянусь своей невинностью панны!

– Вообще-то ты отдала эту невинность мне…

– Ты испортил всю шутку! – фыркает она. – Слышишь этот звук? Так исчезает юмор.

– Ах, раскаиваюсь до глубины души, панна южачка, – отвечаю на ее манер. – А все-таки мое чувство прекрасного не так плоско, как ты считаешь.

– Да ну? – Она хлопает ресницами. – Может, поделишься, что заставляет трепетать твое черствое сердце?

– Например, ты, – отвечаю не задумавшись. – Но делиться этим я ни с кем не намерен.

– Какая обезоруживающая прямота, пан дикарь… – Она довольно щурится. – Но, признаться, мне это нравится.

Обхватив меня под локоть, Коста тычется щекой в мою грудь. По ногам разливается медовое море. От куртки пахнет дымом и кровью, а от Констансии – терпкой полынью, молоком… и чем-то особенным, чем пахнет она одна.

– Я еще никого так не любил, – слова даются мне с таким трудом, точно я первый человек, кто их произносит.

– Даже Михаль? – с надеждой вопрошает она.

– Даже Михаль. – Зарываюсь пальцами в ее удивительные волосы. Глажу их у самой кожи головы.

– Тогда… – чуть не мурлычет Констансия, сильнее прижавшись ко мне. – Если быть честной, до тебя я знала о любви только из книг. Но ты открыл мне, каково это на самом деле.

– И каково? – с волнением произношу я, и рука моя чуть дрожит, теряясь в меде локонов.

– Счастливо до безумия, – вздыхает она. Я чувствую влажное прикосновение губ под ключицей, и на спине высыпают мурашки.

Я отвечаю ей тем же, отмечая поцелуем затылок. Он источает аромат полыни, а на вкус… Пса крев, не существует таких слов, чтобы я мог его описать.

Кажется, мы сидим так целую вечность. Желтый шар солнца висит на небосклоне, шелестят луга… На том берегу вдруг коротко булькает. Я всматриваюсь и замечаю бобра. Бурый и толстый, как маленький медвежонок, он деловито стругает сосновую ветвь. Ухватил лапками, совсем по-человечьи, и ходит зубами по сучьям.

Волшебные звери. Всё как в моих мечтах.

– Почему ты не оставил меня? – Коста вдруг нарушает молчание. – Прошли годы, я уехала на другой конец мира, а ты всё не переставал меня искать. Почему, Брегель?

– Сложно сказать. – Хмурюсь. – Нет, в глубине души я знаю ответ. Для меня это очевидно. Но попытаться облечь это в слова – всё равно что нарисовать Глушоту на клочке коры.

– А если напрячься?

– Ну… – протягиваю я. – С тобой я открыл глаза. Словно всю молодость был слепее крота, а потом вдруг прозрел – и увидел жизнь во всех ее красках. Я наконец-то задышал полными легкими, я научился чувствовать что-то, помимо боли и страха. Смотрел на себя твоими глазами и в кои-то веки не стыдился своей самости. Ты светилась, разгоняя мрак вокруг. – Прикусываю язык. – А потом ты ушла. И я понял, что без твоего света вновь забуду, зачем живу.

– Это был самообман, Брегель, – тихо отвечает она.

– Что ты имеешь в виду? – непонимающе свожу брови.

Она отлипает от моей груди и всматривается в горизонт. Я смотрю вслед ее взгляду.

Что-то изменилось в этом месте. Ветер застыл, сосняк на том берегу перестал качать кронами… Уже не слышно шуршания луга, а толстый бобр так и замер, уткнувшись мордой в оструганную веточку. Я испуганно