Начерно - Е.Л. Зенгрим

Ее палец, короткий и толстый, покатал бусину по ладони Брюна. Как бы невзначай соскользнул на мозолистую кожу, задержался дольше положенного… Констебля чуть не передернуло, в мыслях закопошилась тревога.

– Жемчужки хрен щас продашь. – Лыска отняла палец и сочувственно цокнула языком. – Серебряк дам, не больше.

– Мало, – выдохнул Брюн.

– Что принес, за то и спрос. – Перекупщица не убрала с прилавка груди. Так и замерла, походя на упитанного бойцового пса.

– А может, другим возьмешь? – Он облизнул губы, вытащил из-под плаща мятую тетрадь. – Мне сказали, тут, эм… сведенья покупают.

Лыска уставилась на него. Тяжелый взгляд выпученных, что у змеи, глаз вперился в самую психику. Стало жарко, мысли обратились в кисель. На миг почудилось, будто баба кинется на него и откусит нос.

– Не покупают, – с невозмутимым лицом поправила она. – А глядят и платят.

– Есть что поглядеть, – понизил голос Брюн, выпустив тетрадь перед самыми ее титьками. В свете масел-лампы печать Глёдхенстага вспыхнула, как менталь. – Тут про «Бехво́ды». Где стоки проложены, трубы под землей… Авось кому надо.

Перекупщица откинула обложку мизинцем и тут же вскинула бровь.

– Только моим не говори, уволят же. Или того хуже, под фонари отправят…

– Обижаешь, – не отрываясь, уверила она. – Сколько хошь за это?

– Злотый бы… – протянул Брюн, наблюдая за улыбкой Лыски. Намеренно запросил меньше. Повелась?

– От сердца отрываю, – хмыкнула она и сняла грудь с прилавка. – Будет тебе злотый. Только обожди, принесу.

Хозяйка подмигнула ему выпученным глазом и скрылась за шкафом с безвкусными стеклянными куколками. Скрипнула дверь, послышался приглушенный вопрос:

– Выпить хошь? Кавы, гешира?.. Чего покрепче?

– Не, спасибо, – усмехнулся Брюн себе под нос. – Мне б злотый.

«И твою морду в карцере», – добавил про себя. Останется дождаться, когда фальшивые схемы коллектора всплывут на той стороне. Тогда кто-нибудь из подпольных шпиков Хламмеля пришлет весточку – и ренегатку тотчас упекут в самый сырой подвал, а после мытарств скормят упырям.

Брюн переедет в новый кабинет. Вот он вставляет монокль, чтоб не портить зрение над докладными, щегольски прокручивает кольцо на безымянном пальце, когда вспоминает о сыне… И дочке. Да, у них точно будет двойня, чтоб всё за раз. «Последнее дельце, Гменька, и заживем».

– Кхм? – кашлянул он, напоминая о себе. – Ау?

Ему не ответили. Брюн стиснул челюсти.

– Госпожа! – крикнул он во всё горло, чтоб заглушить щелчок раскладного прута. – Всё в порядке?!

Вновь молчание. Брюн перекинулся через прилавок и чуть не зарычал – боковая дверца, в которой скрылась перекупщица, чуть шаталась на легком сквозняке.

В каморке было едва светло от единственного канделябра. Прут тяготил руку. Брюну хотелось позвать, спросить, есть ли тут кто, но он не стал. Пусть Лыска первая выдаст себя, ошибется…

Шкафы, ящики… На полках лежали беспорядочные свертки пергамента, какие-то черепки горшков или чего-то вроде; со стен свисали связки камушков и перьев. Хлам, притом еретический.

Он хотел осенить себя знаком Двуединого, как из-за шкафа шмыгнула тень. Констебль не вздрогнул, поймал ее на противоходе. Вложил в удар весь выдох – и что-то тяжелое сначала уперлось в прут, чуть не вырвав его из руки, а после с треском рухнуло назад. Прут увело до шкафа, треснуло дерево. С полок посыпалось барахло. Тень будто растеклась внизу и принялась ныть. Брюн наладил дыхание, подавил осенний кашель. Нащупал рукой масел-фонарь на стене и крутанул колесико.

– За что!.. – запричитал знакомый голос. – Перестань!

Брюн опешил. У его ног, размазывая слезы по щекам, лежала она. Подбородок с ямочкой, вечно удивленные глаза, родинка над губой…

– Гменька?.. – вздохнул он, опускаясь на колено.

Невеста шмыгнула носом, скривила рот, словно капризный ребенок, как делала всегда. Он подумал: что-то в ней не так… Но эту мысль выбило из него – вместе с воздухом в легких, под хруст костей. Брюн до боли в зубах вмазался в стену, задохнулся. Прут лязгнул где-то в темноте. И лишь когда Гменька взгромоздилась на него, когда прихватила за шею и с силой вжала затылок в пол, с нее спал платок. Голова – что мокрая репа. Блестящая. Лысая.

Он захрипел от удушья. Выпученные глаза перекупщицы безумно пялились с любимого лица.

Констебль зашарил рукой по полу и где-то там, в пыли и щепках нащупал острое – глиняный черепок. Он крутанулся так резко, что чуть не хрустнул кадык. Взмах – и Лыска зашипела, откинула голову вбок. Брюн хотел было ткнуть ее снова, под ухо, но она перехватила кулак, сжала его в своем.

– У-умф, – только и выдавил он. Черепок треснул в ладони. Лыска стиснула сильнее – и осколки впились в его плоть. Меж пальцами просочились ручейки крови.

В том месте, где он полоснул ее по виску, кожа поползла, точно у змеи. Перекупщица усмехнулась, потянула за лоскут двумя пальцами – и тот обнажил по-младенчески пунцовую, но щетинистую щеку.

– Не надо! – заплакал он. – Я никому не скажу!

Однако она дернула другой рукой, легко и неуловимо быстро. Хруст. Брюн завыл, а в глазах поплыло. Он непроизвольно схватил свое предплечье; кисть на нем повисла плетью.

– Слишком поздно, Брюн Жедник. – Лицо Гменьки вдруг облезло, стало мясистым, что у заправского вышибалы. Его имя она произнесла уже сиплым, чугунным басом. Изменившиеся пальцы твари еле-еле коснулись руки констебля, но он сквозь вой – собственный вой – почувствовал, как его запястье сначала натянулось, а потом лопнуло… Взгляд вырвал из марева нечто неестественно-белое, торчащее изнутри… Обломок кости.

– Пусти! Хламмель узнает! – Брюн уже одурел от ран. Не то угрожал, не то убеждал сам себя. Горло сдавил спазм, вырвав хриплый вой. – С-сука!

Он сморгнул слезы – соленые, жгучие, смешанные с потом и кровью из рассеченной брови. В тумане боли сверкнуло лезвие, короткое, кривое, будто вырванный клык. Откуда? Мысль запоздала, как удар грома после молнии. Он лишь изумленно расширил глаза: вместо Гменьки на него с немым, изуверским наслаждением выпучился уродливый мужик. Косая челюсть, покатый лоб, по-бычьи рваные ноздри.

– Отец проснется, – ласково ответил тот, растянув улыбку на розоватом лице. Из-под носа запоздало отпала родинка.

– Отец? Я не…

Сталь вошла под ребра. Не резко – медленно, с хлюпающим звуком разрезаемой ткани и мяса, словно нож тонул в теплом болоте. Воздух вырвался из легких свистом, не дав вдохнуть. Боль была не острой, а глубокой, леденящей, заполняющей всё нутро. Брюн сглотнул ком крови, затрясся мелкой дрожью. Здоровой рукой вцепился