Сотня: Казачий крест. Смутное время. Забытый поход - Эльхан Аскеров

– Развязывай, смотреть будем, что там.

– Только тронь, прокляну, – грозно отозвался Святослав, сверкнув взглядом так, что даже Матвей невольно поёжился. – То не твоего ума дело.

– И правда, Лукьян, уймись, – повернулась казачка к мужу. – Дед там сам всё складывал.

– Всё одно проверить надобно. Может, этот чего лишнего сунуть успел, – упрямо ответил мужик.

– Ты меня смеешь вором называть? – мрачно поинтересовался Матвей, медленно поднимаясь.

– А я и знать не знаю, кто ты такой, – фыркнул мужик.

– Я смотрю, тебе зубы жмут, – зашипел парень разъярённой гадюкой. – Так я это разом поправлю. Вместе с языком выплюнешь.

– Да ты, сопляк, и вовсе старших не уважаешь! – взъярился Лукьян, протягивая руку, чтобы ухватить парня за грудки, но в следующую секунду, грохнувшись на колени, взвыл дурным голосом, – Ой! Пусти! Пусти руку, сломаешь ведь, ирод!

– Я тебе, пёс брехливый, все кости переломаю, коль не уймёшься, – пообещал Матвей, слегка усиливая нажим.

* * *

Драки не случилось только потому, что в хату дружной гурьбой ввалилось несколько пожилых казаков. Едва завидев открывшуюся им картину, казаки дружно переглянулись и, покрутив головами, уставились на шедшего первым Елизара.

– Вовремя поспели, – усмехнулся тот, расправляя усы. – Пусти его, Матвей. Зашибёшь ненароком, после лечиться устанет. А ты, Лукьян, до седых волос дожил, а ума так и не нажил. Нашёл, на кого прыгать. Иль ты решил, что наследник по искусству воинскому, это просто брех собачий?

– Уйми его, Елизар, руку ведь сломает, – проскулил скрученный озверевшим Матвеем мужик.

– И правда, пусти его, казак, – устало попросила Марья.

– Прочь поди, – рыкнул Матвей, одним движением отталкивая от себя подлеца. – А ещё раз на пути моём встанешь, забудешь, как хлеб жуют. Одной юшкой питаться станешь.

– Уймись, Матвей, – тихо попросил Святослав, едва заметно улыбаясь.

Откинувшись на высоко поднятые подушки, он наблюдал за этим противостоянием с явным удовольствием. Оглянувшись, Матвей вдруг с изумлением понял, что старику с каждой минутой становится всё хуже. Если в тот момент, когда он только приехал, старик говорил как обычно, ровно, спокойно, то теперь голос его звучал еле слышно, а по лицу разливалась смертная бледность.

– Присядь рядом, сынок, – всё так же тихо попросил старик.

В три шага оказавшись рядом с лежанкой, Матвей, недолго думая, опустился на колено, оставив край лежанки для стоявшей рядом Марьи. Чуть улыбнувшись, Святослав ладонью велел внучке присесть и, вздохнув, еле слышно произнёс:

– Мою волю вы знаете. Сделаете, как велено, и всё добре будет. Тебе, Марья, говорю. Не влезай поперёк. Пожалеешь. А ты, Матвей, просьбу мою сполни и живи спокойно. Елизар знает, что потребно. Ты только приди, когда срок придёт.

– Сполню, дедушка. Дядьке Елизару только позвать надобно будет.

– Позову, покоен будь, – негромко отозвался казак, делая шаг вперёд.

– Как уйду, ты, Марья, хозяйством займись. Остальное браты сами сделают, – едва слышно выдохнул старик и, прикрыв глаза, откинул голову на подушку.

Дыхание его становилось всё реже, и через минуту, вдохнув в последний раз, он тихо захрипел, вздрогнул и замер. Елизар, достав из ножен кинжал, поднёс его к губам Святослава и, посмотрев на клинок, тихо сообщил:

– Всё, браты. Нет больше Святослава. В добрый путь, родич.

Поднявшись, Матвей стянул с головы папаху и, в пояс поклонившись, так же тихо добавил:

– В добрый путь, дедушка. Благодарствуй за науку.

– Всё, дети. Теперь ступайте. Дальше мы сами, – дрогнувшим голосом произнёс Елизар, сжав пальцами плечо парня.

Кивнув, Матвей сделал шаг назад и, надев папаху, подхватил с лавки бурку с оружием.

– Дома буду, дядька Елизар. Придёт срок, только весточку подай, – напомнил он и, развернувшись, вышел.

Он и сам не понимал, почему этот человек так сильно вдруг вошёл в его жизнь, но смерть старика всколыхнула что-то в душе парня. Отвязав Буяна, он отвёл его к воротам и принялся привязывать бурку с оружием к седлу. Пальцы сами делали своё дело, а глаза уже ничего толком и не видели. Их застилали крупные слёзы скорби. Что-то вдруг толкнуло Матвея в грудь, и там же неожиданно появилась тихая, ноющая боль.

Автоматически потерев ноющее место, парень вдруг понял, что касается точки, где находится родовой знак. Закончив с увязкой груза, он на минуту прижался головой к шее коня и, зажмурившись, мысленно спросил, сам не понимая у кого:

– Ну почему? Почему так рано? Ведь у него ещё многому поучиться можно было.

– Всему свой срок приходит, – раздался в ответ всё тот же, давно знакомый гулкий голос. – Не журись. Ему теперь хорошо. А ты живи, казак. Живи и помни, что он тебя не просто так наследником кликнул. Святослав одним из лучших пластунов всего воинства был. Не посрами.

– Святослав, пластун?! – едва не в голос ахнул Матвей.

– Да. А теперь домой езжай. Там тебя новость добрая ждёт.

– Никак день свадьбы назначили, – равнодушно хмыкнул парень.

– Силён. Добрый я выбор сделал. Признаться, удивил ты меня, казачок.

– Это чем же? – не понял парень, всё ещё пребывая в состоянии тихой грусти.

– В яви меня позвать сумел. Силён. Так из твоего рода только пращур твой умел, когда оборот совершить собирался. Запомни, как сделал это, тогда и тебе, и мне проще будет.

– Я постараюсь, – растерянно кивнул Матвей и, выпрямившись, легко поднялся в седло.

Фыркнув, Буян быстрым шагом вышел в ворота и сам, без понуканий перешёл на размашистую рысь, направляясь к дому. Покачиваясь в седле, Матвей вспоминал события этого странного дня и пытался понять, всё ли сделал правильно. Во всяком случае, никто из приехавших казаков ему замечания не сделал. Выходит, всё было правильно. Ощутив очередной толчок в грудь, он приложил к тому месту ладонь и, ощутив под одеждой наконечник стрелы, чуть улыбнулся.

Подарок Святослава уютно покоился между пластами грудных мышц, нагревшись от тела. Более того, казалось, что камень и сам теперь начал излучать тепло. За раздумьями парень и сам не заметил, как въехал в станицу. Очнулся он, только когда Буян, остановившись, негромко фыркнул, повернув к хозяину голову. Во взгляде умного жеребца читалось недоумение, смешанное с насмешкой. Он словно говорил: «Мужик, очнись, уже домой приехали, а ты всё в облаках витаешь».

Едва заметно усмехнувшись собственным мыслям, Матвей спрыгнул с коня и, отворив воротину, завёл жеребца во двор. Уже привычно обиходив коня, он завёл его на конюшню и, убедившись, что сена, овса и воды в стойле достаточно, отправился в дом, прихватив привезённую с собой бурку. Судя по звукам, раздававшимся