Служба продолжается - Вильгельм

— Она сейчас у существа, — ответил лейтенант по трубке. — Я вывожу прикрытие. Ждите моей команды, не прыгайте.

Андрей услышал собственное сердце: два быстрых удара, долгую паузу, затем ещё один. Это было не чудо и не знак судьбы, а опасность, о которой Бельская писала на каждом его листе. Варвара по другой стороне камня просила лишь поддержать Авдотью, пока она перевязывает повязку и освобождает руку. Он сделал ровно это. Затем нашёл в кармане старую лямку и закрепил её там, где камень пока сохранял длину. Способ выйти существовал, но он требовал, чтобы море, боцман и маг дали им несколько человеческих секунд в одном месте.

С противоположной стороны донеслось чужое короткое чавканье: одно из мелких плоских существ подошло к поручню снизу. Оно подняло серебристую нить, примеряясь к железу, на котором держался их спасательный трос. Карпов вынул нож, но Оболенский приказал не лезть за нитью через поле. Кулешов в соседнем ходе послал два стрелковых выстрела под нижнюю пластину существа после разрешения Гурова, что угол безопасен для людей у рамки. Нить ударила в пустой камень и рассыпалась блестящей пылью. Они получили ещё минуту не потому, что кто-то обладал особой силой, а потому, что человек у дальнего поста видел нужный клочок открытого тела.

Авдотья, освободив руку Варвары, быстро перевязала её поверх старого бинта. Ни одна из них не могла теперь удерживать полный вес ящика. Андрей поставил его у ног так, чтобы не задеть мокрый шов, а Варвара переложила внутрь целую пластину. Прибор был сух и мог пережить короткое изменение поля, если его не пытаться открывать в самой волне. Она попросила разрешения передать Гурову свою последнюю отметку через трубу. Карпов повторил сообщение слово в слово: при приближении панциря рамка откликается не ярче, а ровнее. У этого различия пока не было готового толкования, зато оно говорило оператору, что изолированное гнездо ещё не разрушено.

Ниже командного места Сомов стоял рядом с запасной телеграфной лентой и сухим карандашом. Старый офицер умел вести судно в шторм и сейчас узнавал знакомую часть задачи: всем хочется получить приказ раньше, чем капитан услышит все сведения. Он направил Гребневу через лазарет короткую запись об эвакуации, но не просил раненого решать за него. На береговой карте рядом с дорогой отметил, что там остаются четыре человека. После первого доклада прибавил фамилии: Плеханов, Тучкова, Авдотья, Карпов. Оболенский находился на внешнем участке и должен был иметь путь к ним. Ошибка в счёте людей при обороне опаснее ошибки в имени чудовища.

Когда лейтенант нашёл подход к старой рамке, его больное плечо отозвалось, будто там снова висела вся железная дверца. Он дал Карпову конец троса, сам удерживал только замок. Никто не предлагал ему доказать офицерское право силой мышц. По плану Тучковой для краткого изменения рамки нужен был оператор у защищённой стороны и несколько секунд ровного края. С нынешней позиции Оболенский мог вывести троих, пока Андрей оставался с картой и лямкой последним. Он назвал этот порядок в трубку и получил от Карпова подтверждение. Плеханов не спорил о собственной очереди — видел, как мелкое существо опять пробует добраться до железа.

У наружного зубца Кулешов увидел, как панцирная спина повернулась к их железной рамке. За минуту до этого существо тянулось к опоре у гавани. Оно выбирало ли сторону, притягивал ли его новый поток — неважно для приказа. Оболенский сообщил Гурову направление и попросил удержать край, не спуская весь резерв на сухой карман.

Беликов доставил на батарею новую схему запретных секторов. Порезанная ладонь мешала держать трубку, но его флажки оставались понятны Зябликову. На старом листе позади внешнего зубца ничего не было нарисовано. Теперь там стояли четверо живых и каменный карман, который менял длину. Игнатьев не согласился считать их безопасными за стеной; первый снаряд мог ударить по своду, если волна сдвинет направление на одно деление. Он попросил другой наблюдательный пост подтвердить край панциря. Прошло полминуты. Каждый в кармане услышал, как пустое орудие проверяют на заряжание, и не мог знать, выиграны эти секунды или потеряны.

Гуров снял перчатку, чтобы понять, не врёт ли ему собственный прибор из-за плохого контакта. Кожа под стеклом была холодной, магическая линия ровной ещё три коротких удара. Он сообщил Оболенскому именно срок, не просьбу подойти ближе. Вторая опора оставалась у больничной лестницы; снять её ради четверых означало открыть дорогу раненым за спиной. Человек с наилучшим знанием поля не мог отдать чужие жизни на испытание своей точности. Он удержал первый край и подготовил резервное отключение, если рамка начнёт тянуть по ней нижнюю нагрузку.

Из лазарета пришла короткая запись: Гребнева готовят к операции, временное командование Сомова подтверждено, защита нижней дороги остаётся условием каждого перемещения сил. Ростовцев передал её сначала Оболенскому, затем Карпову. Андрей услышал не весь текст; ухватил только «Гребнев жив» и почувствовал, как между двумя ударами сердца появляется место для следующего вдоха. Карпов, наоборот, спросил о дороге и повторил её название Ушакову. Каждый вынимал из общего сообщения то, за что сейчас нёс ответ; хорошая связь позволяла потом собрать их знания вместе, не заставляя одного человека одновременно заботиться обо всём.

Лыткин, оказавшийся у новой стены без трубки, передал рукавом фонаря знак о безопасном выходе из школьного двора. Его увидел Кулешов и повторил выше, туда, где наблюдал Игнатьев. Прошло несколько дополнительных ударов сердца, зато артиллерия теперь знала, что за низким склонным камнем нет человека, которого не успели довести до верхней школы. Оболенский услышал это по другому пути. Над рамкой ещё было поле, тянувшее поручень в сторону воды. Лейтенант не снял ограничение на переход четырёх человек только потому, что батарее освободился угол: разные опасности требовали разных сигналов, даже когда всем хотелось одного общего «готово».

Из штаба Сомов ответил, что орудия готовы стрелять. Между группой и снарядом были стены, люди, чужая вода. Игнатьеву оставалось найти угол, который не превратит спасение четверых в ещё одну непоправимую ошибку. На коленях у Андрея лежала свёрнутая карта безопасных путей; пальцами он чувствовал трос и последний камень, у которого длина не менялась. Он не пробовал ничего нового. Ждал людей, которым доверил свою очередь выхода, пока огромный панцирь за стеной медленно разворачивался на их железо.

Интерлюдия V "Чужой Север"

Токио, 3 ноября 1890 года

В докладе о северном побережье России не было ни одного надёжного числа. Поставщик материалов уверял, что испытание прекращено; частный посредник сообщал, что заказчик увёз