Служба продолжается - Вильгельм

Глава 28. "Форсаж"

Соловки, 3 ноября 1890 года

Игнатьев дождался второго наблюдателя. На его знак первое орудие ударило по выступу панциря со стороны моря, подальше от старой рамки. Снаряд расколол плиту и вынудил огромное тело приподняться на присосках. Вода под ним пошла в сторону свободного рейда; сухой карман получил ещё несколько секунд. Офицер уже хотел приказать перезарядить, когда над орудием поднялась странная волна без обычного всплеска. Она прошла по воздуху от кромки моря до стены и сбила с места тяжёлую чугунную крышку. Человек мог пригнуться от снаряда. От воды, идущей по воздуху, никто не знал, куда пригибаться.

Карпов услышал удар раньше Андрея. Щит над карманом, установленный для маленьких существ, принял часть давления и сорвался с двух заклёпок. Боцман толкнул Авдотью за старую каменную плиту. Варвара успела убрать прибор с нового бетонного края; одновременно с потолка упала широкая балка с остатками железной обшивки. Её нижний угол прижал повязку Варвары к полу и перекрыл выход санитарке. Карпов оказался за балкой с тяжёлым повреждённым плечом, неясно — вывихом или ударом. Андрей стоял с другой стороны и видел, как между ними медленно растёт сухая белая щель.

— Не трогать руками! — крикнул Оболенский с внешней ступени. — Дам трос.

Он протянул его Карпову, но тот едва поднимал руку. Гуров по трубке сообщил, что первая опора держит нижний выход, а у рамки осталось не больше десятка привычных ударов сердца до нового изменения; слово «привычных» не относилось к сердцу Андрея. Ковалёв направился с клиньями через другой ход. Пока он дойдёт, железная обшивка могла сдвинуться на руку Тучковой.

Андрей нагнулся к ней, не касаясь балки. Варвара была в сознании. Авдотья держала у её лица ладонь, проверяла дыхание и просила смотреть на себя, когда над ними перегорало поле. У неё самой зажало ногу лямкой, но ткань можно было разрезать ножом. Балка давила на одежду Варвары и край доски, не на кость — пока. Андрей сказал по трубке точно то, что видел. Из лазарета Бельская приказала не тянуть руку без снятия нагрузки. По другую сторону Карпов отозвался, что клинья придут, он подождёт.

В ожидании было разумное содержание. Второй удар по воздуху делал его опасным. За стеной загрохотали упавшие камни; старая плита под ящиком Авдотьи начала уходить вбок. Если ждать до приезда сапёра, доска под балкой уведёт Варвару в открытый шов. Оболенский видел это с другого угла и велел подать спасательную лямку, однако сам пройти не мог: опора Гурова удерживала между ним и людьми лишь узкую полосу. Нужен был человек внутри кармана, который приподнимет конец балки на несколько пальцев, пока санитарка вытащит руку.

Андрей положил ладони под сухую деревянную часть. Балка была слишком тяжела. Он попробовал найти опору носком сапога и обнаружил, что камень под пяткой становится мягче, как мокрый песок. Тело ответило привычной болью в сердце ещё до усилия. Можно было опуститься рядом с Варварой и дождаться человека со стальным клином. Можно было удержать балку несколько секунд, а потом доверить остальным выйти. Он не сомневался в тяжести; его удерживало знание, что решение относительно своей жизни он принимает сам, а не дарит инженеру право повторять опыт на ком-то другом.

— Я попробую один короткий толчок, — сказал он в трубку. — Сам. Без ваших приборов на мне. Если упаду, сначала выведите их.

Оболенский не выдал ему приказа нарушить запрет. Ответил, что клин Ковалёва уже на подходе и что любое усилие должно закончиться, как только под балку заведут железо. Бельская по другой линии услышала слова и потребовала повторить их вслух, чтобы никто позднее не назвал риск лечебной процедурой с её одобрения. Андрей повторил. Врач сказала: «Не дольше нескольких секунд. Назовите Авдотье, что делать, если потеряете сознание». Он назвал своё состояние до толчка — неритмичный пульс, туман перед левым глазом — и показал ей запечатанный пакет со средствами у санитарной сумки.

Он никогда не учился «включать» магию как механизм. В предыдущие разы она приходила на испуге, при гибели другого, при боли, и за каждую попытку рассмотреть её изнутри потом приходилось платить. Сейчас он попробовал то, что объясняли Гуров и Тучкова: не хватать внешний поток, а на вдохе собрать собственный короткий ответ там, где дыхание, мышцы и намерение совпадают. Внутри не было видимой искры. Просто на секунду звук моря ушёл очень далеко, а тяжесть балки стала различима по частям — железный край, древесина, застрявшая доска. Он не поднял всё. Подсунул плечо под деревянный участок, выпрямил ноги и выдержал его достаточно долго, чтобы Авдотья вытянула рукав Варвары из-под клина.

— Свободна! — крикнула санитарка.

Ковалёв в ту же секунду вогнал свой железный упор в освободившийся просвет. Балка снова села, теперь на клин. Андрей отступил на шаг и не узнал давления собственной пятки о землю. Это было первое действие, которое он попытался совершить сознательно, а не выдержать как случайный приступ. Он сделал его для конкретной руки под деревом и получил за него странный холод в груди. От прежних чудес оно отличалось именно возможностью сказать: «Хватит». Только организм не спросил, хватит ли с него платы.

Варвара не стала хвалить его. Подняла прибор здоровой рукой, проверила, не сколото ли стекло, и попросила Оболенского прислать Ушакова к рамке, пока край сохраняет форму. Прежнее наблюдение — отклик рядом с Андреем становится ровнее — могло быть ошибкой прибора. Сейчас с двумя пластинами на разных сторонах она увидела разницу вновь. Одновременно со слабым внутренним усилием Плеханова знак у пустого гнезда перестал дрожать. Она объявила Гурову не «новую силу», а временную возможность: подать перенастройку, пока у гнезда есть ровная секунда. О безопасности самого Андрея эта возможность ничего не говорила.

Ушаков дошёл за щитом, увидел, как Андрей стоит, опираясь на камень, и отказался ставить на него измеритель. Тучкова и не просила. Она предложила активировать рамку изолированным кабелем Ростовцева; линия готова, но не замкнута. Гуров хотел дождаться второго подтверждения со стороны батареи: при неверном направлении импульс пошёл бы обратно на школьную дорогу. Игнатьев дал подтверждение, что наблюдатели у склона видят сухой камень. Оболенский велел двум матросам занимать второй выход, чтобы люди у рамки не стали заложниками удачной пробы.

Андрей услышал, как Варвара произнесла: «Секунда». Он понимал значение этой секунды — лишь ровный рисунок прибора, не доказанное умение человека управлять чужими воротами. Стоять рядом ради