Служба продолжается - Вильгельм

Аркадий Пасынков, присланный с материка вместе с последним грузом, предложил пересадить на неё Шахова: тот раньше удерживал такой узор. Гуров отказал. Шахов в лазарете ещё не восстановился, а узор уже не был прежним. Пасынков мог поддерживать обычный край под его наблюдением; для более сильного отклика понадобится уменьшить защищённую территорию. Он передал Сомову не обещание удержать всё, а схему того, какие два хода останутся сухими после сокращения поля.

Капитан приказал закрыть третий, пустующий с утра проход. На нём нашёлся человек: Третьяк вернулся за своей складной меркой, чтобы проверить трещину в школе. Сомов велел сперва вывести каменщика, потом сократить заслон. Третьяк взял мерку с разрешённого места и, уходя, увидел, что по камню стекает белая вода; позднее измерил по другим ориентирным линиям, где её встречали раньше. Это небольшое свидетельство понадобится Тучковой после боя. Сейчас его ценность состояла в том, что оператор не выключил поле на человеке, которого не было в штабном списке.

В перевязочной Елагина подняла с пола пакет с патронами к местной винтовке Андрея. При переноске лента ослабла, один патрон выскользнул под кровать. Она позвала дежурного, тот пересчитал все двадцать девять и передал оружие в закрытый шкаф, куда больной не мог дотянуться. Андрей видел происходящее и не спорил: руки плохо слушались, а в голове несколько раз подряд вспыхивала мысль, что надо идти к людям у рамки. После пересчёта мысль не исчезла, зато перестала иметь немедленное средство. Современное оружие под отдельными печатями оставалось на складе; ни его грозный вид, ни возраст патронов не могли решить задачу с водой внутри камня.

Варя у верхней школы проснулась от третьего выстрела и спросила у Аглаи, почему на рисунке её дома море не нарисовано белым. Учительница ответила, что рисунок сделан в тот день, когда они видели другой берег. Мальчик рядом сказал, что во дворе зашуршало; дежурная вышла с фонарём и обнаружила кучу мокрого брезента, сорванного ветром. Их осторожность не превратила шорох в чудовище. Починили край ткани вдвоём, проверили ворота и снова уложили детей. На улице действительно находилась опасность, и очень важно было научиться распознавать, когда она здесь, а когда только мешок на петле.

Ростовцев продолжал следить за медленно растущей чертой на рычаге. Он сличил три записи и вычислил примерное окно между тем, как крупный организм снова подставит разломанный бок под орудия, и тем, как нагрузка вернётся к прежнему уровню. Ошибка составляла несколько минут — слишком много для красивого приказа по часовому звонку. Он попросил у Игнатьева не обещания «попасть точно», а конкретного сигнала о готовности второго расчёта. Лейтенант ответил: новый щит стоит, расчёт сменён, оба орудия могут выстрелить после следующего подтверждения сектора. Ростовцев оставил рычаг в покое и стал ждать не цифру на циферблате, а людей, умеющих превратить её в пригодный момент.

Андрей услышал последние слова через дверь. Грудь болела на вдохе, но теперь он хотя бы знал, где находится, и назвал Бельской не только дату, но и фамилию раненого рядом. Она похвалила точность, не здоровье. Через несколько минут обрывок разговора у штаба заставил его попытаться сесть: кто-то сказал, что в пустом служебном дворе между школой и портом ещё движутся две фигуры. Бельская сама пошла выяснять, кто их видит, вместо того чтобы дать пациенту бегать по неизвестному докладу. Фигуры могли быть людьми, которых не внесли в список, или тенями на белой воде. Пока ответ не придёт, он обязан был оставаться там, где у него точно измеряли пульс.

Рыжов поднялся на короткий уступ, откуда школьный двор просматривался через дыру в стене. Две фигуры действительно шли по направлению от старых погребов, одну вёл другой человек; обе время от времени пропадали в блеске, а затем появлялись на том же камне. В бинокль нельзя было определить ни одежды, ни пола. Он вызвал второго наблюдателя, Лыткина. Тот увидел движение, но насчитал только одну фигуру и тень; между их площадками был разный угол. Рыжов передал штабным: «Вероятно люди, двое или один с отражением. Место — сухой двор ниже школы. Время — сейчас. Из своего поста подойти безопасно не могу». Добавил маршрут, по которому можно послать проверку, не открывая новой дороги с моря.

Сомов направил к двору пару Кулешова с отдельным сигналом для батареи: пока они там, сектор остаётся закрытым. Кулешов не хотел верить в ещё одних оставшихся жителей после нескольких пересчётов. Хотел только узнать, кто на месте, а не спорить с учительницей или штурманом о полноте списков. По пути под сапогами потрескивала соль, выпавшая из сухого воздуха. Когда они достигли первой стены, большая спина отступила от светлого пролёта и море за ней на миг показалось обычным. Матрос рядом сказал: «Уходит». Кулешов ответил, что не слышал приказа снимать дозор, и продолжил идти к тем двум неясным фигурам.

В школу тем временем пришёл список для очередной сверки имён. На бумаге оставалось пустое место после семьи Бобровых: Аграфена находилась у следствия, Макар пропал, но их старшая дочь в городе у родственников и на острове сегодня не была. Молодой писарь хотел закрыть строку знаком «семья в безопасности». Аглая остановила его. В безопасности дочь, потому что она далеко; о родителях известно меньше. Две галочки в одном доме нельзя превращать в одну, если люди существуют по отдельности. Писарь исправил запись и отнёс список Сомову, который с тех пор уже не позволял переносить фамилии из вчерашней эвакуации без проверки нынешнего места каждого человека.

У наружного колокола Игнатьев потребовал свежей проверки пустого сектора после появления двух фигур во дворе. Человек на одном из постов видел там только белую полосу, Рыжов на другом — движение. Не сговориться на удобном слове «отражение» заставила записанная заранее форма доклада: один наблюдатель назвал вид и место, другой указал, чего именно не видит. До возвращения пары Кулешова артиллерист сохранил запретный угол. При таком решении каждая минута обходилась дорого. Однако выстрел, сделанный поверх неизвестных людей, не купил бы обороне ни секунды, которой можно затем гордиться.

В другом конце гавани Ростовцев поставил точку рядом с растущей чертой: прибор дошёл до предельного положения, при котором он ещё мог без травмы разомкнуть рычаг. Больше часа ждать невозможно. Он оставил у аппарата сменного связного, а сам пошёл к наружному колоколу, чтобы увидеть, когда Игнатьев подаст знак готовности. Прежде чем уйти, показал дежурному две засечки и заставил повторить предел собственными словами. Самому Ростовцеву в прежние недели не всегда доверяли задачи важнее переписи сигналов;