Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

выскочил из кормовой аппарели с двумя пустыми канистрами в руках. Здоровяк пересёк завал в три прыжка, перемахивая через искорёженные обломки, как будто они были бордюрами на тротуаре.

Джин, всё ещё шатаясь, указал ему рукой. Разорванный взрывом гидравлический бак экскаватора висел на остатках крепления, наклонённый набок. Из рваной дыры в корпусе густой маслянистой струёй лился антифриз, тёмный, концентрированный, с резким химическим запахом, от которого щипало глаза на расстоянии.

Дюк подставил первую канистру. Струя ударила в пластик с гулким звуком, и канистра быстро наполнялась, тяжелея в его руках.

Двадцать литров. Крышка завинчена. Вторая канистра. Ещё двадцать. Сорок литров промышленного антифриза, который на Земле стоил копейки, а здесь стоил жизни. Радиатор «Мамонта» получит охлаждение. Двигатель не перегреется на следующем перегоне. Команда доедет до «Востока-5».

Если доедет.

— Грузимся! — голос мой, усиленный динамиками «Трактора», прокатился по каньону. — Время вышло!

Джин заковылял к аппарели, и Алиса уже тянула к нему руки из десантного отсека, готовая перевязывать, промывать, штопать.

Дюк забросил канистры внутрь, они стукнулись о настил с тяжёлым гулом.

Кира спустилась с позиции последней, неся снайперку стволом вниз, и её лицо было таким же каменным, как скалы каньона.

Я запрыгнул на аппарель. «Запрыгнул» было сильным словом для человека с заклинившим коленом и перегретыми сервоприводами. Скорее, перевалился через край, как мешок, который грузят в кузов. Металл аппарели лязгнул под весом «Трактора».

Фид дал по газам. «Мамонт» тяжело переваливался через искорёженные, дымящиеся остатки ржавых машин, и подвеска стонала на каждом препятствии, и колёса скрежетали по рваному металлу, и я чувствовал каждый обломок через настил десантного отсека, каждый кусок железа, который «Мамонт» перемалывал колёсами на пути к свободе.

Горловина ущелья осталась позади. Шесть метров расчищенного прохода, через которые двадцатитонный БТР протиснулся с зазором по тридцать сантиметров с каждой стороны, и ржавые борта мёртвых машин царапали броню «Мамонта» с визгом, от которого Шнурок под скамьёй заскулил и вжался в пол.

Каньон кончился. Резко, как кончается тоннель, когда поезд выскакивает из-под горы. Стены разошлись, потолок исчез, и «Мамонт» выкатился на широкое, открытое плато, и дизель перешёл на ровные обороты, и тряска прекратилась, и мир за бронестеклом смотровых щелей изменился.

Я открыл заслонку амбразуры. Посмотрел наружу.

Дождь стих, уступив место густому серому туману, который висел над землёй плотным слоем, не выше двух метров, как одеяло, наброшенное на мёртвую кровать. Лес здесь не рос. Деревья стояли, да, но это были не деревья. Чёрные обугленные стволы, лишённые коры, листьев, жизни. Голые, скрюченные силуэты, похожие на обглоданные кости, воткнутые в землю. Некоторые ещё стояли прямо. Другие наклонились, опираясь друг на друга, как пьяные, которые забыли, в какую сторону падать.

Земля под ними была серой, покрытой тонким слоем чего-то мягкого, пористого, похожего на мох, но мёртвого. Споры грибницы. Я узнал их по текстуре, по тому, как они лежали на поверхности, ровным однородным ковром, который поглощал звук и свет. Такие же споры покрывали стены в пещере Матки. Только там они были фрагментами, островками. Здесь они были всем.

Воздух за амбразурой был густым. Тяжёлым. Мёртвым. Ни стрёкота насекомых. Ни крика птиц. Ни шелеста листьев, потому что листьев не было. Ни одного звука живого мира, который окружал нас последние двое суток. Только гул дизеля «Мамонта» и тихое шипение спор под колёсами.

Васька Кот сидел в кабине рядом с Фидом. Его лицо, белое и без того, стало цвета того самого пепла, который покрывал землю снаружи. Засаленная карта лежала на коленях, но Кот не смотрел на неё. Он смотрел в бронестекло, и его глаза, красные, сухие, медленно обходили мёртвый пейзаж с выражением человека, который вернулся в место, откуда когда-то сбежал, и обнаружил, что стало хуже.

— Мы приехали… — голос его был тусклый, лишённый всякой окраски, как лишён окраски тот серый мир за стеклом. — Это Периметр Пастыря. Мёртвая зона.

Он сглотнул. Облизнул потрескавшиеся губы.

— Добро пожаловать в ад, командир, — добавил он.

Я смотрел на мёртвые деревья, на серую землю, на туман, который стелился по ней, как дым над пепелищем. Где-то впереди, за этим пепельным лесом, за Периметром Пастыря, стоял «Восток-5». И там меня ждал Сашка.

Глава 15

Дворники «Мамонта» скрипели по бронестеклу, размазывая грязную воду, смешанную с пепельной взвесью, которая оседала на машину с того момента, как мы выкатились из ущелья.

Скрип-скрип. Скрип-скрип. Монотонный, раздражающий звук, похожий на скрежет когтей по школьной доске, и каждый взмах дворника оставлял на стекле мутные полосы, сквозь которые мёртвый лес за лобовым бронещитком выглядел ещё мертвее.

Я смотрел в смотровую щель правого борта. Серый ковёр грибницы тянулся от горизонта к горизонту, ровный, плотный, поглощающий свет и цвет. Колёса «Мамонта» давили этот ковёр, и за машиной оставались глубокие, чёрные колеи, в которых обнажалась земля, влажная и тёмная, похожая на гнойную рану, вскрытую скальпелем.

«Сейсмическая Поступь» работала, хотя я её не просил. Перк считывал вибрации через днище «Мамонта», через рессоры, через скамью, на которой я сидел, и транслировал в нервную систему «Трактора» то, что чувствовала земля под двадцатью тоннами нашего БТР.

И земля чувствовала нас.

Мелкая, частая пульсация расходилась от колёс, как расходятся круги на воде от брошенного камня. Только эти круги не затухали. Они усиливались, передаваясь от спороносного слоя глубже, в грибницу, из грибницы в корневую сеть, из корневой сети в ту подземную нервную паутину, о которой говорила Ева.

Каждый оборот колеса, каждый удар подвески на кочке посылал вниз импульс, который грибница подхватывала, усиливала и передавала дальше.

Двадцать тонн железа, катящиеся по нервной системе планеты. Как слон, шагающий по минному полю.

Я вскочил. Колено хрустнуло, боль выстрелила до бедра, но мне было плевать. Кулак «Трактора» ударил в стальную переборку между десантным отсеком и кабиной. Лязг разнёсся по салону, как удар колокола, и Шнурок под скамьёй подпрыгнул, зашипев.

— Тормози! Глуши мотор! — велел я.

Фид среагировал мгновенно. Нога ударила по педали.

«Мамонт» клюнул носом, шины зашуршали по серому ковру, подвеска просела вперёд, и двадцатитонная машина замерла, качнувшись на рессорах.

Дизель захлебнулся, кашлянул и заглох. Последний оборот маховика прогудел в тишине и стих.

Тишина ударила по ушам.

После часов непрерывного рёва двигателя, взрывов, стрельбы, скрежета и грохота отсутствие звука ощущалось как физический удар. Густая, плотная, давящая тишина, в которой слышалось собственное дыхание, стук сердца и тихое потрескивание остывающего мотора.

И ещё один звук. Тихий, на