Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Карнотавр бился в агонии, молотя хвостом по камням, и из его пасти рвался хрип, мокрый, булькающий, с каждым ударом тише. Он умирал, и это было лишь вопросом минут. Угрозы он не представлял. Только жалость. Если бы у меня были лишние патроны, я бы его добил. Из милосердия, не из необходимости.

Патронов не было.

Доминант. Я увидел его раньше, чем услышал. Старый самец, крупнейший из троицы, тот, что стоял дальше всех от эпицентра и получил ударную волну, ослабленную расстоянием и корпусом самосвала, который принял на себя часть удара. Он стоял на ногах. Шатаясь, покачиваясь, как пьяный боксёр в двенадцатом раунде, но стоял.

Половина костяного гребня на правой надбровной дуге была снесена осколком. Срез блестел белёсой костью, из которой сочилась тёмная кровь. Из слуховых отверстий за челюстными суставами текло, бурые дорожки, которые размывал мелкий дождь. Контузия. Барабанные перепонки, скорее всего, разорваны. Глаза мутные, но сфокусированные. На Джине.

Сингапурец выбирался из-под обломков гусеницы. Медленно, на четвереньках, измазанный антифризом и ржавчиной с головы до ног. Комбинезон разорван на правом бедре, штанина висела лоскутами.

Его шатало, и я видел, как он опирается рукой о каток, промахивается, хватается за воздух и чудом не падает. Контузия. Его тоже накрыло ударной волной, пусть стальное днище экскаватора и приняло на себя основной удар, но акустика замкнутого пространства добавила свои подарки.

Карнотавр увидел добычу. Ту самую, чей запах разбудил его десять минут назад. Ту, которая пряталась под железом, куда его рогатая голова не пролезала. Теперь добыча на открытом месте. Шатается. Не бежит. Не прячется.

Рёв прокатился по каньону. Густой, низкий, вибрирующий, полный боли и ярости, и в этом рёве я услышал то, что слышал сотни раз в земных войнах: звук живого существа, которому нечего терять, которое ранено, оглушено и хочет только одного. Убить.

Доминант бросился. Три тонны мяса, костей и ярости рванули с места, и даже контуженный, с разорванными перепонками и снесённым гребнем, он разгонялся с пугающей скоростью, набирая инерцию, и земля дрожала, и мелкие камни подпрыгивали на каждом ударе трёхпалых лап.

Джин поднял голову. Увидел. Слишком поздно, чтобы бежать. Слишком оглушён, чтобы нырнуть.

Он выставил перед собой пистолет-пулемёт и нажал спуск, и очередь ударила в грудь хищника на дистанции пятнадцати метров, и я видел, как пули высекают искры из чешуи, и чешуя не пробивалась, потому что девять миллиметров против грудной пластины карнотавра это всё равно что…

Из пыли вылетел «Мамонт».

Двадцать тонн дизеля и брони вырвались из рыжей завесы, как кулак из перчатки. Фид вёл машину на предельных оборотах, и рёв двигателя перекрыл рёв динозавра, и БТР ударил по тормозам за три метра до Джина.

Колёса заблокировались. Машину повело юзом по мокрым камням, и двадцать тонн стали проскользили по гравию с оглушительным скрежетом, оставляя на камне чёрные полосы резины. «Мамонт» встал боком между Джином и хищником, закрыв сингапурца бронированным бортом, как щитом.

Карнотавр не успел затормозить. Не хотел тормозить. Доминант влетел головой в борт «Мамонта» на полной скорости.

Удар. «Мамонт» качнулся на подвеске, наклонился на два градуса в сторону удара и вернулся обратно. На броне осталась вмятина глубиной в кулак и мокрый отпечаток рогатой морды, бурый, с прожилками крови.

Карнотавр отшатнулся. Мотнул головой. Из ноздрей хлестнула кровь, и обломок уцелевшего рога треснул, надломленный ударом. Но ящер не упал. Попятился, расставил лапы, готовясь к новому тарану.

Я бежал. Вернее, ковылял. Правая нога волочилась по камням с железным скрежетом, и ШАК бил по спине, и каждый шаг отдавался в колене электрическим разрядом. Но я добежал. Пятнадцать метров, которые показались километром.

Встал. Поднял ШАК. Упёр приклад в плечо. Прицелился.

Десять метров до цели. Рогатая голова, повёрнутая ко мне боком, с мутным жёлтым глазом, в котором плескалась ярость и боль. Массивный череп, покрытый костяными пластинами, которые на этой дистанции казались бронёй средневекового рыцаря.

Четыре патрона в магазине. Двенадцать и семь миллиметров, бронебойные. Калибр, который пробивал движок армейского джипа. Который крошил бетонные стены. Который на дистанции в десять метров нёс кинетическую энергию, достаточную, чтобы…

Первый выстрел. В череп. Чуть выше глазницы, туда, где костяная пластина была тоньше всего. Грохот ШАКа ударил по ушам, и в мире, который и так звенел от взрыва, добавилась ещё одна нота боли. Пуля вошла в кость. Костяная пластина лопнула, длинная трещина побежала от входного отверстия к основанию рога, и из трещины брызнуло тёмным.

Карнотавр дёрнулся. Замер на секунду, словно забыв, зачем стоит.

Второй. В шею. Ниже челюстного сустава, туда, где под чешуёй пульсировала артерия. Пуля прошла сквозь мышцу и ударила в шейный позвонок. Хруст, тяжёлый, влажный, как хрустит бревно, когда его перерубают топором.

Третий. Туда же, на два сантиметра ниже. Позвонок разлетелся. Голова доминанта мотнулась набок, и я увидел, как его глаза потеряли фокус, как зрачки расширились, заполнив жёлтую радужку чёрным.

Трёхтонная туша осела на задние лапы. Медленно, величественно, как оседает подорванная труба, которую минёр заваливает точным зарядом. Колени подломились, хвост ударил по земле, подняв облачко пыли, и доминант завалился на бок, и земля содрогнулась в последний раз.

Тишина.

Настоящая, полная, оглушительная тишина, которая бывает только после очень сильного шума. Ни рёва. Ни скрежета. Ни стрёкота насекомых, которых распугал взрыв. Только мелкий дождь, стучавший по броне «Мамонта» и по чешуе мёртвого хищника с одинаковым тихим шелестом.

Я опустил ШАК. Один патрон остался в магазине. Последний.

Выдох. Длинный, хриплый, от которого перед глазами на секунду потемнело. Я прислонился спиной к бронированному борту «Мамонта». Сталь была тёплой от работающего двигателя и холодной от дождя одновременно, и это сочетание ощущалось лопатками, как прикосновение чего-то живого.

Закрыл глаза.

— Ева. Метка? — мысленно спросил я.

Пауза. Полсекунды, за которые ИИ прогнала диагностику по всем доступным частотам, проверила спектрограмму, просканировала эфир.

Потом раздался голос в голове, и в нём звучало что-то новое. Облегчение:

— Испарилась в эпицентре вместе с канистрой, шеф. Биологический маркер уничтожен. Пастырь только что ослеп. Для его радара метка перестала двигаться, а затем исчезла в мощном тепловом всплеске. Он должен быть уверен, что мы подорвались на мине вместе с завалом. Соболезнования не прислал, но я не обижаюсь.

Я позволил себе три секунды стоять с закрытыми глазами, прижавшись к тёплой стали, чувствуя, как дождь стучит по визору, как гудят перегретые сервоприводы «Трактора», как колено пульсирует тупой болью. Три секунды, в которых умещалось всё: облегчение, усталость и понимание того, что отдыхать рано.

Дюк