Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Но Лили была здесь.

Зал вздохнул вместе с ней, зал задышал с ней в такт. Публика пришла на нее, публика ждала ее, и она ее получила.

«Amado mio» – запела Лили, и все пространство, куда достигал ее голос, содрогнулось вместе с ней в ритме танго. Патока тягучей страсти потекла с эстрады, и через мгновение странная метаморфоза произошла со зрителями. Будто каждому вместо мартини поднесли стакан текилы и заставили его выпить залпом, а затем вместо закуски оглушили звуком. Голос Лили, звучавший так необычно, так проникновенно, наполнял душу необъяснимым экстазом. Но откуда все это взялось в ней? – гадал подполковник. Откуда голос, разрывающий сознание, откуда эта невероятная сексуальность движений, эта запредельная, бьющая во все стороны джетами энергетика?

О, мой любимый...

О, мой любимый,

Пусть длятся вечно

И этот вечер, и любовь твоя...

Ко второму куплету публика пребывала уже в совершенно раскрепощенном состоянии. Она прихлопывала в ладоши, и двигала в такт ногами, повторяя движения, и, естественно, бралась подпевать. Казалось, по залу запустили вихрь, торнадо, который никого не оставлял равнодушным, и всякого, встреченного на пути, увлекал за собой. Еще бы! Лили была ослепительно, оглушительно, бронебойно хороша!

Только представьте: рослая блондинка с голосом размером с дом, и с хорошо различимой даже от дальних столиков, выполненной в гангстерском стиле татуировкой LOVER на спине. Она пела и танцевала с такой страстью, что, как говорится, не верилось своему счастью наблюдать такое. Обычно люди доходят до подобного состояния к шестому часу безудержной русской свадьбы, а тут огонь вспыхнул буквально с первых тактов – невероятно! Да, собственно, и какой смысл стараться быть скромной и сдерживать себя, если разрез у платья начинается почти там же, где заканчивается декольте?

Платье! О нем разговор особый. Тончайший зеленый шелк облекал ее идеальное, сильное тело, как воздух, и, соблюдая минимум необходимых приличий, не скрывал ничего. Да и приличия в этом случае казались ненужными условностями. Только зеленый скользящий шелк – и под ним ничего. Ее грудь колыхалась, вздымалась, перекатывалась, ничем не сдерживаемая, мощными бурунами, и лишь торчащие эрегированные соски, цепляясь за тонкие полоски ткани, не позволяли ей полностью оголиться. Но именно это состояние на грани, когда уже да – и еще нет одновременно, это состояние, похоже, и заводило Лили больше всего, и было естественным и желанным ее состоянием.

Лили – в мыслях он называл ее уже только так, и не иначе. И совсем не удивительно, потому что она на самом деле была Лили! И чем больше Сан Саныч узнавал ее в таком качестве, тем большей симпатией к ней проникался. Но и тем дальше становилась она от него. И при этом оставалась все такой же любимой и желанной! Черт! Целый клубок парадоксов и противоречий свалился на его голову, и просто смял его сознание. Подполковник пока даже не представлял, как с этим всем разобраться.

Представление Лили вела на пару с пианистом. Они все время пикировались, перебрасывались шуточками, как бы намекая, что между ними есть нечто большее, чем отношения в рамках этого музыкального проекта – и публике это нравилось. Но Сан Санычу так вовсе не показалось. Нет, искра не пробивала, настоящей страсти, той, что бурлила в ее песнях и в музыке, тут не было. Но, черти возьми, а кто тогда? Ведь кто-то же должен был зажигать и поддерживать в неугасимом состоянии это пламя, иначе нельзя. Неожиданно оказалось, что этот вопрос для него имеет далеко не последнее значение. Конечно, она не могла оставаться одна все это время, но, черт возьми, кто? Хотелось просто посмотреть, узнать, на кого она его променяла? Ну, просто чтобы знать.

Вдруг – до озноба – пронзило понимание, что ни о каком возвращении к нему Варвары речи быть не может. Просто потому, что Варвары, той его Варвары, которая свела его с ума, которую он любил, больше нет. Пока он переживал это открытие, представление продолжалось.

Следующей Лили исполнила Sympathique – так, кажется, песня называлась на языке оригинала, когда он слышал ее на Земле. Пианист отвесил неприхотливую шуточку, назвав вещицу манифестом вечно бастующих французских работяг.

«Я не хочу работать, я не хочу завтракать, я хочу все забыть и закурить»...

Оркестр был совсем небольшим, помимо пианиста, по виду – азиата, в нем участвовало еще несколько музыкантов. Это, прежде всего, белый трубач с роскошными, хорошо вымытыми волосами до плеч. Потом, молодой негр на ударных – виртуозный, Доманский это сразу признал, барабанщик. Толстый лысый чувак терзал контрабас, и, судя по лицу, сам страдал вместе с ним, будто рвал не струны, а собственные жилы. Еще был гитарист, чей лакированный гибсон так мурлыкал, что каждым аккордом, каждой нотой заставлял душу умываться сладкой болью. Кроме того, на сцене находилась целая гора ударных, и красные барабаны конго, и черные конгуитас, с которыми управлялись почему-то двое белых. И, конечно, целая россыпь бонгов, на них играл еще один чернокожий музыкант. Кто, кто из них? – задавался вопросом Сан Саныч. Ведь кто-то из них, так? Кстати, на сцене был еще скрипач, он его не сразу заметил за контрабасом.

Между тем, пока он изучал состав музыкантов и ломал себе голову вопросом, имевшим-таки неожиданно кое-какое отношение к ревности, состоялся Quizas, Quizas, Quizas, вечнозеленый кубино-испанский шлягер. О, огонь не затухал! Напротив, темный огонь разгорался!

Сперва Сан Саныча сильно беспокоил трубач, именно он был у него главным подозреваемым на роль любовника Лили. Такой красавец – ну как не поддаться его обольстительному блеску? Но потом он уловил, – во взгляде полуопущенных глаз, в том, как он горделиво поправлял на плечах волосы – что вся его искристость и блистание не что иное, как свет самолюбования, и выдохнул с облегчением: нет-нет, нарциссом Лили вряд ли увлеклась бы. Здесь должна быть совсем другая история, чем трубач у ворот зари.

Вскоре он понял, что никто из наличного состава оркестра на роль главного вдохновителя Лили – и главного же получателя бонусов от тесного с ней общения – никто на эту роль не годился. А игроки на конго так и вовсе, судя по всему, предпочитали бить в один барабан. Ну и хорошо, и пусть лупят в свой барабан, решил подполковник. Такие смешные.

Представление катилось дальше и дальше, неостановимое, как лавовый, как пирокластический поток. Номера следовали один за другим, переключая регистры настроения. Но, как чувствовал своей собственной душой господин Доманский, все