Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Не задерживаясь в фойе, он нырнул в раскрытые зеркальные двери главного зала кабаре, из которых раздавался гул голосов, звон посуды и звуки настраиваемых инструментов. Он уже был собран и целеустремлен, и совсем не волновался, – только почему-то сердце перестало стучать в его груди. Замерло, подвешенное в неизвестности и будто космической пустоте, не ведая, что ему вскоре предстоит – либо воспарить в небеса, либо безнадежно сорваться в бездну.

Едва переступив порог, он остановился, осматриваясь.

Главный зал кабаре оказался довольно большим, и имел форму сильно вытянутого овала, или, – так может правильней говорить, – прямоугольника с заоваленными углами. Как прическу пробор, зал разделял на две половины проход, начинавшийся от дверей и заканчивавшийся у невысокой эстрады, занимавшей всю противоположную узкую стену. Отмечен проход был красной ковровой дорожкой. Точно такая, но значительно короче, пересекала ее под прямым углом перед эстрадой, так что зал как бы был промаркирован огромной красной буквой «Т».

Слева и справа от дорожки размещались сервированные столики, за которыми разодетая публика в предвкушении представления заправлялась тем самым мартини. Напитки разносили официанты. Изогнувшись с тоскливой грациозностью, с серебряными подносами в руках, в элегантных костюмах, белых перчатках и лакированных туфлях, они скользили по дорожке, как прудовые водомерки, а некоторые, как бокоплавы, – туда-сюда, туда-сюда. Слева и справа от эстрады были заметны раскрытые двери, которые вели должно быть на кухню, и еще куда-то в закулисье: из одной официанты возникали, в другую, повинуясь невидимому току событий, уплывали. Оттуда же по залу растекались головокружительные запахи пищи, судя по всему, местные повара свою работу знали. Сан Саныч почувствовал, как на дразнящие ароматы тихим рычанием откликнулся его желудок, и тут же принялся вкруговую массировать живот, успокаивая и заговаривая бурление: Тихо! Тихо, я сказал! Спасибо Тянскому, что накормил, подумал он. Иначе вся маскировка полетела бы к чертям.

На эстраде места уже занял оркестр. Готовясь к выступлению, музыканты настраивали инструменты, оттуда вразнобой долетали вскрики струн и вздохи труб. Среди всех выделялся маленький седой, в отлично сидящем костюме с бабочкой пианист. С одного взгляда было видно, кто в оркестре главный. Взятые им аккорды долго висели в воздухе, совершенно естественным образом смешивались с запахами и, расползаясь по залу, постепенно затухали. Исполнители на барабанах оглаживали ладонями натянутую буйволовую кожу. Конги дрожали от переполнявшей их энергией и готовы были взорваться, воздух вокруг них тихо гудел, вибрируя.

Вдоль изогнутых стен полукругами, как великаны, выстроились пилястры, связанные в единую цепь узким карнизом. На капителях своих, точно на плечах, они удерживали сдвоенные матовые шары бра. Участки стен между полуколоннами были затянуты драпировками – плотной, похожей на замшу, тканью, собранной складками. Скорей всего, за этими же полотнищами прятались окна, которые он видел с улицы, но они были плотно задраены и ничем себя не выдавали. Подполковник отметил их наличие так, на всякий случай. Выше карниза потолок выдувался куполом. Бросался в глаза живописный плафон на нем, но что там изображено, Сан Саныч разглядеть не успел. Едва он поднял глаза кверху, как свет многоярусной хрустальной люстры стал меркнуть, к тому же, в зал входила давешняя припозднившаяся парочка, и подполковник поспешил убраться с прохода. Тем более, что он уже приметил для себя более удобное место.

Пройдя вперед почти до самой сцены, он свернул к стене, проскользнул между столиков и там, прижавшись плечом к пилястре, затаился. Осторожно огляделся из укрытия и успокоился, решив, что здесь его никто не обнаружит. Действительно, всего в двух шагах от него, грациозно закинув обнаженную руку в длинной перчатке на спинку стула, сидела элегантная дама. С невозмутимым выражением лица дама курила мелкими затяжками. Отворачиваясь от соседей по столу, она выдувала в сторону подполковника, совершенно при этом его не видя, облачка дыма с ментолом. Сан Саныч заметил, что в зале многие курили, очевидно, в Лимбонго стремление к здоровому образу жизни еще не свело с ума всех поголовно. Ему тоже захотелось курить, но он взял себя в руки. Ладно, подумал он, ради разнообразия можно побыть и пассивным... курильщиком.

Люстра неотвратимо погасла, свет истек из нее, как вода из прохудившегося баллона. Бра отшатнулись и померкли. Тьма свесилась сверху, нависла балдахином, задышала в макушку – в зале воцарился полумрак. Повсюду на столиках горели свечи, их мятущиеся огоньки бликовали на серебре посуды, рождая навязчивое ощущение творимой здесь и сейчас магии. Ее длинные, искрящиеся, свивающиеся кольцами щупальца полезли из темноты и обвили подполковнику грудь и горло. Доманский почувствовал, что не может дышать, что задыхается. Потом откуда-то с высоты, из дальнего угла, наискосок, пронзая клубы голубого дыма, ударили прожекторы, и в их неистовом кипящем свете на сцене появилась она.

«Supernowa!» – провозгласил кто-то невидимый за кругом света, – и сверхновая воссияла.

– Привет! – сказала она в микрофон, ослепительно улыбаясь. – Все собрались? Заслонившись одной рукой от света бивших в глаза прожекторов, она оглядела зал и одновременно обвела присутствующих сложенными пистолетом пальцами другой. – О, да! – подтвердила она по итогам осмотра. – Полна коробочка! Тогда вам нужно кое-что покрепче вашего мартини. И это есть у меня! Мы начинаем!

Пианист взял аккорд, пробежался легкими пальцами по клавишам, и представление началось.

– Варвара! – изумлялся Сан Саныч, глядя на происходящее из своего укрытия. – Варвара? – не верил он глазам своим. Еще бы! Ведь такой он ее никогда раньше не видел.

Несмотря на то, что до сцены было рукой подать, и на зрение подполковник не жаловался, он достал бинокль и с его помощью принялся изучать лицо официально все еще своей жены. И чем дольше он в него вглядывался, тем меньше узнавал, потому что все меньше в нем оставалось от Варвары, и тем больше проявлялось от Лили. Как давеча в портуне, когда он попытался ее представить, в его воображении неожиданно соединились черты обоих образов – того, который жил в его памяти, и другого, считанного им с афиши. Теперь он понимал, что, по сути, перед ним был совершенно другой человек, другая женщина. Потому он и узнавал, и не узнавал ее, и, наверное, больше не узнавал. Странное чувство!

А вот идеальная фигура античной богини оставалась та же, ее он забыть не мог, узнал бы всегда, даже не видя лица, даже наощупь. Все эти изгибы совершенства... Сан Саныч почувствовал, как же он безумно по ней истосковался! Заныли пальцы, не получая желаемого прикосновения, задрожали. Его бросило в