Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Вот Носов, вот двор,

вот Фонтанка-река,

вот тянется к рюмке

пустая рука.

Вот книги… Ну, книги —

бумага, свинец…

Огонь поднесёшь,

им настанет конец.

Вот Носов, вот он,

вот смеётся, вот ест.

Вот встанет, сорвётся

с насиженных мест.

Вот город… Ну, город,

ну, неба кусок

висит над промзоной,

как драный носок.

Трамваи грохочут,

вползая на мост,

старухи бормочут,

пугает норд-ост.

Вот Носов по-барски

тряхнёт бородой,

вот мост Володарский

сольётся с водой.

Вот выйдет Поприщин,

вот Гоголь пройдёт.

Вот занавес нищий.

Вот Носов… Вот-вот.

Поэзия заводских окраин

Раз уж мы дошли до поэзии, то немножко поговорим о ней.

В моём неблагополучном районе поэзия сродни топографии, имеет специфические особенности. Здесь поэзия заводских окраин, а не острова, куда ездил Блок дышать поэтическими туманами. В моём неблагополучном районе поэты – народ простой, надменной улыбки они не носят, потому что за такую улыбку здесь легко схлопотать по морде.

Вот старый рабочий поэт Куканов сочинил стихи про котельную:

Почему же вода в водомере стоит,

Водомер у тебя засорился.

Отверни и продуй, пусть вся грязь убежит,

Чтоб вода в нём всегда шевелилась.

Арматурный ли кран туго вертится, знать,

Эвон, сколько на нём накипело.

Как механик придёт, не замедли сказать,

Это, брат, неотложное дело.

И за краном спускным ты, товарищ, следи,

Чтобы тоже свободно вертелся.

Чуть заело, сейчас в мастерскую сходи,

Чтобы вечером он осмотрелся.

А питательный кран, а манометр не врёт?

А инжектор качает исправно?

Вентилятор у вас хорошо ли берёт?

Знаешь, время бывает неравно.

Строго стой на посту! твой малейший промах —

И котёл может в воздух взорваться,

Государству ущерб, разнесёт зданье в прах,

Сам рискуешь без жизни остаться.

Мне нравятся такие стихи. В них есть жизнь – настоящая, а не выдуманная. В них автор переживает не за себя, а за товарища, не закрутившего кран и не проверившего по забывчивости манометр. В них он переживает за государство, за ущерб, который может быть ему нанесён.

Вот такие живут поэты в моём неблагополучном районе, и я с ними на короткой ноге.

Мадисон

«…Дело было лет восемнадцать назад в городе тогда ещё Ленинграде. Зимой, в выстуженной холодом и застоем окружающей среде. Я приехал к своему другу Андрюше Васильеву, который снимал тогда комнату на Обводном, а вскорости оказался обвинён в осквернении кумачового символа советской власти (чего не было) и посажен. На самом деле – за чтение и распространение не тех, что надо, книжек, а также за неверное понимание прочитанного. По ленинградскому телевидению время спустя даже показали о нём соответствующий фильм с толково придуманным зачином: река, в ней единодушное течение воды, и только один неумный мужик в лодке пытается выгребать против течения, но его всё время сносит, сносит и сносит…

Однако в момент моего приезда ничем таким ещё не пахло, и на следующий после момента день мы с Андрюшей преспокойно отправились праздновать день рождения к молодому диссиденту и книжнику Саше Етоеву. Етоев трудился в Эрмитаже то ли уборщиком, то ли вахтёром – точно не помню. И был уже вовсю на примете у органов. Тем не менее дома у него на самом видном месте вызывающе красовалась фотография Солженицына. Когда органы явились к нему как-то домой и, дотошно всё обшмонав, поинтересовались, что это за тип изображён на снимке, Етоев честно сказал, что это его дедушка. И ему поверили.

На день рождения к нему явились, естественно, тоже одни книжники и диссиденты. Отчего говорилось между ними либо о редких изданиях Сведенборга и Эккартсгаузена, либо о советской власти. О первых – с деловитой любовью, о власти – с легко объяснимой составом общества недоброжелательностью. Водки при этом на столах стояло немерено, с музыкой же, напротив, вышел напряг. То есть имелась жёсткая альтернатива: или единственная пластинка Окуджавы, или богатства европейской классики. После третьей рюмки я решил её для себя в пользу классики – сковырнул с проигрывателя Окуджаву и водрузил на него вагнеровского „Тангейзера“. Мне хотелось танцевать.

Ни до, ни после этого Вагнера на днях рождения я не слышал. Присутствовавшие, видимо, тоже. Возможно, это и вызвало у них чувство некоторого дискомфорта. Но я его как бы не хотел ощущать, помня завет Верлена: „Музыка прежде всего“.

Тут-то и явился к нам в компанию запоздалый гость. Поначалу он привлёк моё внимание единственно тем, что был меньше всех ростом. Однако не прошло и четверти часа, как он сказочно вырос в моих глазах. Дело в том, что он достал из пакета заранее принесённую пластинку и предложил заменить ею Вагнера. Увидев, чем именно, я с энтузиазмом его поддержал. Пластинка называлась – Rainbow, „Stargazer“.

Уже через минуту диссиденты зашипели: „Потише, потише“, и лишь я один сопротивлялся – мол, „погромче, погромче“, но не преуспел: антисоветчики задавили чисто по-советски – количеством. И музыки не стало вовсе».

Этот мемуарный этюд, опубликованный в «Русском журнале», написал много лет назад Андрей Мадисон. Ни квартиры той уже нет, ни меня нет в той квартире, ни Андрюши на этом свете. Как пароход «Челюскин», он вмёрз в ледяную корку в лесу под городом Тотьма, что стоит на высокой круче северной реки Су́хона. Добровольно, без всякого принуждения, он сказал своей жизни: «Нет», ушёл в лес, лёг на снег и закрыл глаза. Северная зима злая. Видит, лёг человек на землю, подкрадётся, влезет ему за пазуху и сожрёт всё человеческое тепло.

Тотьма. Я был в этом городе над рекой. Тогда он не казался мне мёртвым. Очередь за чёрным портвейном, которую мы с приятелем отстояли, вытянулась, как змей Уроборос, поедающий свой собственный хвост. Люди покупали портвейн и становились в очередь снова. Больше одной бутылки в одни руки не продавали.

Мадисон купил там квартиру. Продал жилплощадь в Москве и переехал в Тотьму. Кто-нибудь знает такого психа, который поменял бы московскую прописку на тьмутараканскую? Я знаю. Зовут его Андрей Мадисон.

В последний раз