Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Солнышко моё родное,

вставь мне в заднепроходное.

И заявление потом накатал на нас за блевотину. Сорокина в ментовку ещё таскали. Отбили мы Володьку тогда. А Голынкину пальтецо попортили. Я первый в него попал. Святые времена были!

Водка уже не лезла.

У Серёги омрачилось лицо.

– Сашка, – сказал он мне. – Этот мой роман про войну… Я его дописал уже… Я его почти написал, оставалось совсем, ну, столько… – Он пальцами показал сколько. – И где-то на предпоследней главе набираю я слово «смерть», там у меня по сюжету сержанта одного убивают, а комп возьми и зависни. А после вырубился. Совсем. Представляешь, на слове «смерть»… И всё, умер роман. Обратился к этим, айтишникам, обещали восстановить текст, вытащим, сказали, из памяти, делали там что-то, а толку? Короче, пять лет работы… – Он улыбнулся грустно. – Весёлое слово – «смерть».

– Напиши снова, – предложил я. – Сюжет помнишь?

– Сюжет помню, – сказал Серёжа, – слова не помню. Страшно это. Ладно, Сашка, пошёл я. Женька зовёт. Пока!

Я:

– Серёга! Пошёл куда?

– Туда, – говорит Сергей. И кивает на занавешенное окно.

– Не понял, – я говорю. – Куда он тебя зовёт?

– Не важно, – отвечает Серёга. – Потом расскажу, не сегодня. Завтра, послезавтра, когда-нибудь. Ребята меня проводят. – Он положил руку на плечо ангела, который был справа, другую руку на плечо ангела, который был слева, обнял их, помотал головой. – Пока!

Дверь распивочной хлопнула и закрылась.

* * *

Я погнался за Серёгой, но не догнал. Опоздал. Шаг мой был короче его шагов. Ахиллесы и черепахи, чтоб их! Добежал когда я, было на земле вечернее холодное кладбище, бессветное, глаз коли, пока кто-то из окруживших могильную осыпь лиц не зажёг фонарь.

Я отшагнул в сторону, ткнулся в тёплое ангелово крыло того, кто стоял справа.

– Прощание с телом, – сказал мне ангел.

– С душой не прощаемся. – Ангел, стоявший слева, подсветил себя короткой улыбкой, добавившей зажжённому фонарю несколько световых секунд. – С ней есть ещё о чём поговорить, да?

– Да, – согласился я.

– Закурим? – Ангел левый подмигнул правому.

– Я бы выпил, – ответил правый.

– В чём проблема? Санёк! – Это он уже мне. – Ты же, знаю, без бухла шага не сделаешь… Доставай.

Я достал. Ангелу откажи попробуй.

– И Серёге, – плеснул я в пластик драгоценной коньячной жидкости.

Правый ангел остановил меня:

– Ему много не наливай, Санёк. Ему роман ещё дописывать. Самый главный…

Жизнь в неблагополучном районе

Рассказ

«Удави современника!»

Лет десять назад на светлой кирпичной стене дома № 23 по проспекту Елизарова появилась надпись: «Удави современника!» – с жирным восклицательным знаком на конце фразы. Мне нравятся такие советы. Я иногда и сам, прогуливаясь с ведёрком краски в одной руке и кистью в другой, делюсь с городскими стенами подобными практическими советами. Надпись держалась долго, краска была хорошая. Даже сейчас (на дворе осень 2014-го), если вглядываться внимательно, фразу разобрать можно. Я это говорю к чему: хочешь оставить след в каменной летописи родного города – краску выбирай качественную.

Мой проспект Елизарова

Когда-то он назывался Палевский. Потом его сделали Елизаровским. Сорок лет ровно я шагал по его асфальту до станции метро «Елизаровская». Вру, конечно: во-первых, не всегда ровно, во-вторых, не совсем сорок. Надо вычесть из заявленных сорока годы, пущенные на жизнь семейную. Хотя прожиты они не напрасно. Детей трое, жён – две, луна в небе одна.

Станцию метро «Елизаровская» один мой знакомый реббе ласково называет «Елеазаровская» – должно быть, в честь благочестивого библейского старца, замученного за то, что отказался есть языческую жертвенную свинину. «Елизаровская» – та самая станция, что находится за остановку до «Ломоносовской», описанной Сергеем Довлатовым в рассказе из сборника «Чемодан».

Был такой фабрикант Паль. Был и был, мне-то до него что. Ну владел он ткацкой мануфактурой, ну назвали в честь этого немца много городских мест в районе, где он хозяйничал. Некоторые названия остались: больница Палевская, Палевский сад…

Елизаров мне ближе по композиции. Революционность его практическая. Когда я работал в Эрмитаже (кто не знает, это такой музей) – а отработал я в Эрмитаже ровно тринадцать лет, – раз в году, в январе по-моему, на Малом эрмитажном подъезде вывешивался листок с планом. То есть это был план безотлагательных реставрационных работ, тех работ, не сделай которые – всё порушится, включая скелет китов, на коих держится Евразия и Афроамерика. И в первой его строке значилось: «Реставрация исторической лодки, на которой В. И. Ленина переправили через озеро Разлив». Пункт из плана воспроизвожу по памяти, но формулировка по сути правильная. Хранилась эта историческая лодка в доме-музее… Вот хотел сказать Елизарова, но выяснилось, что не Елизарова, а Емельянова. Надо бы, конечно, поправиться и убрать неверную информацию, чтобы в очередной раз не выставлять себя идиотом, но это же художественная проза, и к ней не применимы законы, диктуемые окружающей нас действительностью. Тем более чуть выше я объявил, что Елизаров мне ближе по композиции.

Елизаров, который не Емельянов, умер в 1919 году. Емельянов умер в 1975-м, оттянув пятилетний срок (дали десять, вступилась Крупская), потом ссылка в республику Казахстан. Знаете за что? За то, что был знаком с Лениным. Какой отсюда следует вывод? Правильно. Никогда не разговаривайте с неизвестными, вдруг это окажется Ленин.

Станция метро «Елизаровская» – имени хорошего человека.

Стою я на выходе из метро, подходит ко мне незнакомец и говорит: «Слушай, не поверишь, я – гений!» Я ему: «Почему? Я верю». Дал ему пять рублей, гению чего бы не дать. Гений пожал мне руку и отправился на юго-восток.

Мой проспект Елизарова (Продолжение)

В моём бесперспективном районе и топография какая-то специфическая. Шлаков вал, Химический переулок, Бросов тупик… Вот гуляю я долгим вечером, обласканный короткой луной. Рельсы лежат в траве, подъездные пути к чему-то. Смотрю и вижу: телефонная будка. А в ней женщина, режет себе вены опасной бритвой. Я спросил её: «Вы это зачем?» – «Пошёл мимо!» – грубо отвечает мне женщина. Я сказал ей: «Но почему?» – «По кочану», – говорит мне женщина. Я кивнул и ушёл в троллейбус, который остановился на остановке.

Девятое января

Как сейчас помню, родился я в пятницу, 9 января, в день памяти Кровавого воскресенья. Роддом, в котором это случилось, располагался на проспекте Обуховской Обороны между пр. Елизарова и ул. Ольминского. Папа нёс меня пешком по снежку, завёрнутого в тёплое одеяло. Рядом шагала мама. Был я лёгкий, январь был снежный, до смерти Сталина оставалось два месяца без трёх дней. До смерти мамы оставалось более полувека.