Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

замужества нашего моего с тобою?» «„Кюхлю“ я читал, – сказал я. – Книжку про восстание декабристов». – «Кюхлю», – фыркнула Ирка и сунула мне этого Бабеля.

Взяли в «Семь я» «Столыпинку», со скидкой была она. Это Хуврот настоял, ну который был Паша по варианту Геши. Две бутылки на четверых, чтобы за второй не бежать – вдруг ноги на полпути откажут.

Пошли в Басков, там садик компактный есть – во дворе какого-то общежития. Скамейка ломаная, урна с окурками, кот какой-то о ноги трётся. Мы ему налили, коту. Выпил кот, попросил ещё. Геша его ногой подкинул, и улетел кот за куст безродный, колеблющийся на октябрьском сквозняке. Больше не приходил кот, только зырил на нас плотоядным зелёным глазом из-за куста – левым, правый был у него заплывший.

– Все за нас… за вас… На фигас? – доказывал Геша Хувроту. – Ваших, наших, не наших гнобят… Ладно, пойдём посмотрим, вдруг не всех ещё перегнобили. Поможем нашим, вашим, не нашим. Если ещё не всех.

– А накатить? – сказал Соломоныч, отличный русский мужик, с такими хоть в пещь огненную, хоть в бой за Святую Русь, такие не подведут в сражении.

– Сашка, – ответил я Исааку, – люблю я тебя, заразу. – И сунул свою пьяную морду в то место на его гардеробе, откуда он достал портсигар, а после этого зажигалку с блёстками, сильно похожими на бриллианты. – Пора мне, – сказал я всем. – Завтра на том же месте. Обещаю, с меня бухло. Вы братайтесь за меня, камарады. Мысленно я с вами, товарищи.

И, пошатываясь, покинул сцену.

– Ирка, – говорю я своей в мобилу, подходя к метро «Маяковская», – я тебе тут портсигарчик сварганил. И зажигалку с бриллиантами первой пробы. Ты детишек спать уже уложила? Приготовь нам что-нибудь на закуску. Посидим – сегодня вроде бы юбилейный концерт Агутина. Послушаем любимые песни. – Потом подумал, вспомнил про день прошедший и сказал, подмигнув ей мысленно: – Замутилов – знаешь такого? – передаёт тебе большой сердечный привет.

Самый главный…

Рассказ

Серёже К.

Вот так и ты уйдёшь и растворишься

в крови земной, солёной и простой,

и отпоют тебя стволы и листья,

и дождь прольётся влагой золотой…

– Сашка, ты водку будешь?

Этот человек так себя ведёт.

Пришёл на писательское собрание, как всегда опоздавши, прошёлся по ряду, где я сидел, место свободное рядом было, водку достал, малька, и мне говорит, к залу повернувшись лицом. Все смотрят, как бы не замечают, – культура, хулишь. Стесняются, человек шумный.

Ему я тихо:

– Серёга, ты Голопогонова Витальку читал?

– Что за хрен с горы? – спрашивает Серёга громко.

– Вон он, в четвёртом ряду сидит, который с шарфом на горле, – говорю я тихо, прикрывая ладонью рот, чтобы слова мои не долетели до четвёртого ряда.

– А… этот, – тычет он пальцем в Голопогонова. – Нет, этого не читал. Этих я не читаю.

Сел. Повозился с пробкой. Погладил ласково малька-голубка, вздохнул.

– Женьку давай помянем, Кутузова, – говорит.

– Прямо из горла́? – спрашиваю. – Так, без запивки, без ничего?

– Есть у меня стакан. – Шарит по карманам рукой, достаёт из кармана сзади что-то сплющенное, пластиковое, помятое, превращает это что-то во что-то стакана типа.

Наливает, рот перекрещивает – триперстно, – ангел за правым плечом Серёги кивает, на потолок глядючи, давит на ножну́ю мозоль тому, который стоит за левым: не выпячивайся, мол, не гундось, правильно поступает, мол, наш гражданин подшефный. Левый соглашается с правым: хрен с тобой, пусть, – говорит ему. Только на мозоль не дави.

– Этот год, – вещает председатель со сцены, – был для нашей писательской организации хоть и сложный, но в целом вполне успешный. Дай бог и впредь такому успешному быть ему…

Отчитывается за отчётный период.

Ангелы за плечами Серёгиными похрюкивают, подмигивают друг другу: правый – левому, левый – правому. Говорит левый правому: во даёт председатель-то ихний писательский. Отчитался за отчётный период! Вот бы нам бы из ангелов да в писатели, вот была бы Богу угода!

Председательствующий нахмурил лик.

– Ушли из жизни… – говорит председатель. Перечисляет: – Альтвольт, Брухштейн, Дербухайте, Гришечкин, Недоношев…

Крик из зала:

– Недонашев, не Недоношев!

– Да, простите, не Недоношев, а Недонашев. – Председательствующий, перечислив ушедших, заканчивает скорбную часть: – Прошу почтить минутой молчания покинувших нас коллег.

Встали. Хлопнули кресла вставших.

– Сели! – громко сказал Серёга. – Почитание молчанием отменяется. Женю не огласили в числе помянутых. Кутузова.

– Сергей Иваныч, – сокрушается председатель. – Вы же понимаете, дорогой, что ваш Женя, то есть Евгений… наш… то есть… ну который… не важно… Он же из другого союза.

– Что значит из другого союза? – Серёга смотрит на председателя. Серёга воздымает малёк. Серёга заносит руку, чтобы зажатой в ней гремучей гранатой поразить неприятельские окопы. – Если из другого союза, значит и поминать нельзя?

В гардеробе, после собрания, подзывает Сергей Иванович из толпы Жолудева, поэта. Говорит ему:

– Ты не поэт, Жолудев. А знаешь, почему не поэт?

Мнётся Жолудев, икает усиленно. Сергей Иванович в спецназе служил. Ему Европа и Африка по колено. Ему перечить, что ломом о стенку гроба. Он Димке Быкову, который нынче иноагент, мочку уха откусил левого. За то, что тот селёдкой вино заел.

– Поэтов, Жолудев, с такой фамилией не бывает, – продолжает Сергей Иванович. – Жёлудь пишется через «ё», запомни. Повтори, – говорит он Жолудеву, поэту.

– Через «ё», – смеётся над шуткой Жолудев. Шутка Жолудеву понравилась.

Я вспомнил, как Серёга по молодости рифмами в литературной студии торговал. Расценок уже не помню, но рифмы помню. «Не коряга я – Никарагуа». «Шахерезада – шахтёр из ада». И так далее. Главное, что покупатели были. На пиво и на водку хватало.

* * *

– Серёжа, – говорю я Серёге, переходя Литейный проспект на его состыковке с Невским, – это было неправильно. В сортир бы сходили, выпили бы. По-тихому, чтобы не на виду. А что на собрании-то кричать?..

Хочу сказать что-то ещё, а он меня обрывает:

– Сашка, всё было правильно. Я их наизусть знаю. Геша то же самое сделал бы. Они его, Гешку нашего, помнишь, как анафеме преда́ли, загнобыши? Из поэтов, суки, погнали. Мол, противогаз, блин! Против Кушнера самого́ попёр. Алкаш, мол, бляха муха, последний. Ну а что они все, скажи? И что он против них, Геша? Мыши они, Сашка, микробы, Жолудевы они через букву «о», которая после буквы «жо». Ну их всех, пойдём-ка по сотке. Женьку помянем по-человечески.

* * *

На Стремянной стоим, закусываем. Уже второй бутерброд с яйцом варёным и килькой.

Серёга, рыбак со стажем, говорит, глядя