Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Мудила ты, товарищ Етоев.

– Согласен, – я отвечаю.

– Согласен-то ты согласен, никто в этом не сомневается, но скажи мне, друг мой сердешный, зачем ты друга Ваську обидел?

– Ваську? – я переспрашиваю. На всякий случай добавляю: – Иваныча?

– Других у нас нету вроде, – строго обрывает Серёга. – Отвечай, Етоев, зачем?

Ковыряюсь в замшелой памяти. Вспоминаю случай в «Борее». Собирались по какому-то поводу. А, ну да! – вспоминаю повод. Наш товарищ о́тбыл тогда в столицу записывать на центральном телеканале отрывок из Льва Толстого, «Война и мир». Вот мы, друзья его, и решили: чтобы товарищ наш не запнулся, не заплёлся чтобы его язык при читке классика мирового уровня, благословить его выступление, пожелать успеха ему в благом и богоугодном деле. Выпить за него то есть.

Подошёл я, помнится, с опозданием. Товарищи уже были там. Благословившие уже, пожелавшие. Вася соблюдал пост, но выпивал наравне со всеми. И иногда закусывал. Оправдывался стандартной шуткой: мол, некий знакомый батюшка как-то сказал ему, что в пост есть можно всё, за исключением человечины. Сидели разговаривали, молчали. Вася засобирался вдруг, закопошился, сфокусировал взгляд, встал и мне говорит: «Саша, ты человек лживый». И ушёл, не объяснив фразы.

Вечером, на другой день, звоню я Васе, спрашиваю Василия: «Вася, ты это вчера чего? Ну, в смысле, я лживый и всё такое?» Он мне: «Не бери в голову. Со мною бывает». И попросил прощения. А спустя какое-то время, при нашей очередной встрече, Вася мне объяснил причину этого своего наезда. Оказывается, что я когда-то написал на его роман, выдвинутый в тот год на премию, очень положительную рецензию. А балла никакого не дал. В этом и вся причина.

Серёга об этом знал. Я покаялся, взяли по пятьдесят сверху. Выпили за Васю, за здоровье его, за его бессмертие, закусили недоеденной килькой.

Взгляд на кильку пробудил в Серёге воспоминания.

– Чуду-юду рыбу хек помнишь? Как ловили её с Силина моста в Карповке? Тонька Галль портвейн ещё подносила. Это чтобы клевало шибче. Васька две поймал… колюшки-рыбки, не рыбу хек… В блокаду, знаешь, как колюшку ловили? Корзиной.

Я не знал.

– Под мостом опускали корзину в воду, ставили её против течения и через пару минут выдёргивали. Жарили, варили, на рыбную муку перемалывали, котлеты делали из рыбки этой костлявой, меняли на табак, кто курил. Так спасались. Давай блокадников помянем. Красавица, нам ещё по сотке. – Это он стоявшей за стойкой женщине, хранительнице стремянного очага.

Помянули. Заговорили о литературе. Как-никак собрание сегодня оставили за спиной, почему б и о литературе не поговорить после этого двум членам писательского союза.

– Санёк, три писателя, кардинально повлиявшие на мою жизнь и судьбу, знаешь кто?

Я не знал.

– Это Майн Рид и Пашка, – просветил Серёга моё незнание.

– Пашка – это который Пашка?

– Пашка у нас один. Как Васька. Это Русанов Пашка. Павел наш дорогой Васильевич. Других Пашек, Сашка, у меня для тебя нет.

– А-а, – протянул я, правда не очень долго. Попытался вдуматься в мутный смысл Серёгиной фразы, но забуксовал, не вылез из кювета на трассу. – Ну а Майн Рид при чём?

– Как при чём? А Забулдон Стумп? Как он этих гадов-америкосов ихней жопой припёр к секвойе! Прямо как Чингачгук, вождь апачей, Зелёный Змий, Гойко Митич… сука… тыдых, тыдых…

Это Сергей Иванович, как бы оседлавши мустанга, затыдыхал по пыльной американской прерии в сторону реки Сакраменто, где она в районе Ред-Блуфа выгибается дугой к океану.

Тут меня что-то торкнуло. Какая-то словесная нестыковка во фразе о трёх писателях, которых насчиталось лишь двое.

– А третий кто? – спросил я.

– Я, – ответил Серёга скромно.

– Ты? – Я не поверил.

– Я, – подтвердил он.

– Чем докажешь?

– Рублём, естественно.

– Это как? В переносном смысле?

– В самом что ни на есть прямом, – говорит Серёга и улыбается. – Ладно, – он продолжает, – слушай. Беру я как-то с сортирной полочки, ну ты знаешь, есть у меня такая, книжку свою одну, ну эту, «Прощание с телом», дарил я когда-то тебе её, дай, думаю, перелистаю под старость, давно, мол, книжку эту не перелистывал, а из неё вылетает птичка – птичка по имени сто рублей – и ложится прямо передо мной на спущенные мои трусы, как осенний лист в Александровском парке в Пушкине. Тут я понял, что значит литературный гений.

– Это надо обмыть, Серёга! Сударыня, нам в ту же посуду. По сто и по бутерброду с сыром. С килькой мы уже пробовали. Эй, мужик, ты здесь не стоял, – отодвигаю я человека с сумкой, из которой, как в фильме ужасов, торчит распяленная курья нога. Кладу на стойку смятые сторублёвки. Человек шарахается от нас. Мадам за стойкой смотрит неодобрительно. – Мы за Пушкина не пили ещё. И за птичку, и за спущенные трусы…

Языки у нас заплетались.

– Помнишь, Сашка…

– Пока не помню, – почему-то состорожничал я на новый всплеск его неуёмной памяти.

– Нет, послушай… Ты Икебану помнишь?

– Икебану?

– Ну да, её. Со Светкой Конеген, божьим одуванчиком, она тогда Беляевой ещё числилась, это после она Конеген стала…

– Светку помню. На Шверника к ней ходили. В Комарово ещё на дачу. Икебана кто такая? Не помню…

– Как не помнишь? Мы же вместе все тогда оттопыривались… Так. – Серёга протёр очки, перед этим дохнув на них ядовито, нацепил на переносицу свою оптику и ввинтился в меня глазами. – Ты вообще кто такой будешь, если Икебану не помнишь? – Он сгрёб меня за воротник куртки, приподнял над грязным полом распивочной, вновь поставил на то место, где я стоял. – Американский шпион Пауэрс? Тебя ко мне враги подослали? Колись, гадина, на кого работаешь?

– Я на Путина, ты на кого – не знаю. И никакую Икебану не помню.

– Ладно, Сашка, не помнишь – и хрен с тобой, прощаю на первый раз. На второй стреляю без предупреждения. Так, на чём я остановился?

– На Икебане.

Он забулькал, забрызгал смехом, хмырь у стойки перед дверью в распивочную на всякий случай сместился в сторону, а тот, что с курьей ногой, свалил.

– Валька Щукина по прозвищу Икебана. Она засохшие букеты по помойкам искала и делала из них икебану. А мы тогда из помоечного её букета соорудили этот… как его… контемпорари-арт и в Смольный Матвиенке отправили. Мол, от творческой интеллигенции Петербурга. Митя Шагин лично передавал. Потом нажрались на Пушкинской у Сорокина.

– Блевали ещё по очереди из форточки, – подкорректировал ангел справа. – В Волынко-Гольфсона целились.

– А, ну да, – согласился Серёга с ангелом. – Волынко-Гольфсон, конечно. Он стихи ещё тогда посвятил дружку своему Кузьмину, тоже поэту