Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Тарасов отступил на шаг, вытер лоб предплечьем. Руки тряслись от физической нагрузки и адреналина.

— Интубирую, — сказал он хрипло. — Если опять остановится — на этот раз можем не запустить. Дайте ларингоскоп.

Коровин подал инструмент. Тарасов работал быстро, точно — армейская выучка, фронтовая скорость. Трубка скользнула в трахею на первой попытке. Зиновьева подключила аппарат ИВЛ.

Семён стоял чуть в стороне. Он не мешал. У каждого в команде была своя роль, а его сейчас заключалась не в руках, а в голове. Документация. Анамнез. Данные, без которых вся реанимация вслепую — латание дыр без понимания, откуда течёт.

В руках у него был планшет с документами пациента — папка, которую фельдшер сунул ему при передаче. Плотная, казённая, с гербовой печатью на обложке.

Он на автомате уже просмотрел анамнез и теперь вернулся к шапке, которую сначала промахнул лишь мельком. Возраст: пятьдесят пять лет. Группа крови: вторая положительная. Звание: Магистр-Целитель.

Глаза скользнули к строке «ФИО».

Величко Леопольд Константинович.

Буквы стояли ровно, напечатанные стандартным шрифтом на стандартном бланке. Чёрным по белому. Ничего особенного.

Просто.

Звук в палате пропал. Не выключился — именно пропал, как будто кто-то набросил на мир ватное одеяло. Семён больше не слышал ни писка мониторов, ни команд Тарасова.

Только собственное сердцебиение.

Он поднял глаза на пациента. Растолкав всех приблизился к лицу и провел по его щеке ладонью.

Серое лицо, искажённое болью. Провалившиеся щёки. Трубка в горле.

— Дядя?.. — прошептал он.

Глава 13

Дядя Леопольд.

Высокий, широкоплечий, пахнущий дорогим одеколоном и больничным антисептиком одновременно. Приезжал в их дом раз в полгода, иногда реже.

Всегда без предупреждения, всегда поздно вечером, когда маленький Сёма уже лежал в кровати и считал трещины на потолке, потому что сон не шёл. Скрип двери, голос отца в прихожей, глухой смех дяди. Потом шаги по лестнице, скрип двери в детскую, и в полумраке возникала знакомая фигура. «Не спишь, Сёма? Ну и правильно. Сон для слабых. Настоящие лекари спят три часа в сутки и живут до ста двадцати. Вот, держи».

И из кармана пиджака появлялся подарок.

Всегда что-нибудь странное и замечательное. Анатомический атлас с цветными иллюстрациями, который мама отобрала, потому что там были «неприличные картинки». Настоящий стетоскоп, который Семён носил на шее целую неделю, пока не потерял на детской площадке. Маленький кристалл-накопитель, который светился в темноте и гудел на высокой ноте, если сжать его в кулаке.

«Это для тренировки, Сёма. Зажми и держи, пока свет не погаснет. Каждый день на минуту дольше. Через год у тебя будут резервы, как у подмастерья».

Семён тренировался три года. Каждый вечер. Даже после того, как родители…

Монитор пискнул, и зелёная линия дёрнулась, выбив экстрасистолу. Пациент на каталке, нет, дядя Леопольд, нет, пациент, чёрт, кто он сейчас, пациент или дядя, как к нему относиться… пациент шевельнулся, и по серому лицу пробежала судорога боли.

Магистр. Одно из высших званий в Гильдии. Человек, который лечил аристократов и генералов, который однажды за ужином обмолвился, что поставил на ноги графа Долгорукого после инсульта, а граф был так благодарен, что сделал ему особый подарок.

Скала. Гранит. Человек, который не болел никогда. Который приходил в любую погоду, в любое время суток, который находился в больнице по двенадцать часов и выходил из свежим, как будто только что проснулся.

А теперь эта скала лежала на каталке с сосудами, которые лопались от прикосновения.

— Величко!

Голос Тарасова прорезал вату, забившую уши. Резкий, командный, не терпящий промедления. Так кричат на передовой, когда рядом рвутся снаряды.

— Величко, не стой столбом! Давление семьдесят на сорок, сатурация восемьдесят шесть! Что в анамнезе⁈

Семён поднял голову. Тарасов стоял по ту сторону каталки, перчатки в крови, турникет в руках, готовый к постановке нового венозного доступа. Лицо собранное, жёсткое, ни грамма сочувствия. Хирург на войне. У него нет времени на чужие чувства, у него есть пациент, который умирает.

— Он… — голос не слушался. Семён откашлялся, попробовал снова. — Он не болел. Никогда. Это ошибка. Он здоровый, абсолютно здоровый, я знаю его всю жизнь, у него никогда ничего не было, ни простуд, ни…

— Величко! — Тарасов рявкнул громче, и в его голосе лязгнул металл. — Мне плевать, каким он был. Мне нужно знать, что с ним сейчас. Аллергии, хронические заболевания, принимаемые препараты. Сосредоточься!

Семён открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался только сиплый выдох. Он смотрел на дядю и видел одновременно двух людей. Того, кто сажал его на колено и говорил: «Лекарь лечит не болезнь, Сёма. Лекарь лечит человека». И того, кто лежал сейчас перед ним серой тряпичной куклой с трубкой в горле.

Тарасов не стал ждать ответа. Перехватил руку пациента, нащупал вену на тыльной стороне кисти, перетянул турникетом предплечье. Обработал спиртом, взял катетер, примерился.

— Осторожно, — успела сказать Зиновьева.

Поздно.

Игла вошла в кожу мягко, почти без сопротивления, как в масло. Тарасов привычным движением сдвинул мандрен, нашёл вену, начал продвигать канюлю. И тут же под кожей расплылось тёмное пятно. Не багровое, а иссиня-чёрное, набухающее, расползающееся от места вкола, как чернила по промокашке. Вена не просто лопнула. Она рассыпалась.

Тарасов выдернул иглу.

— Твою мать! — процедил он сквозь зубы. Семён впервые видел на его лице что-то похожее на растерянность. Хирург, прошедший две войны, повидавший осколочные ранения и ожоги третьей степени, стоял и смотрел на расплывающуюся гематому с выражением человека, который столкнулся с чем-то за пределами своего опыта. — Сосуды как труха. Стенка не держит. Вообще. Даже двадцатидвухгейджевый катетер рвёт, как бумагу.

Он повернулся к Зиновьевой.

— Александра, у нас одна рабочая линия. Одна. Если этот катетер полетит, мы останемся без доступа вообще. Подключичку я поставить могу, но если и центральная вена лопнет при пункции, начнётся внутреннее кровотечение, которое мы не остановим.

Зиновьева кивнула, прикусив нижнюю губу. Семён видел, как она думает. Быстро, системно, перебирая варианты, как шахматист перед решающим ходом.

— Ордынская, — бросила она через плечо, — биокинез. Можешь стабилизировать сосудистую стенку локально? Хотя бы на время постановки доступа?

Ордынская, бледная, с расширенными зрачками, подошла к каталке и положила ладони над предплечьем пациента. Не касаясь, на расстоянии сантиметра от кожи. Закрыла глаза. Пальцы чуть дрогнули, на лбу выступила испарина.

— Попробую, — прошептала она. — Но я не