Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— А что? Тебе не нравится?

— Мне нравится, — я обвёл взглядом гостиную. Высокие потолки, широкие подоконники, арочный проём в кухню. Старые обои, конечно, и паркет страшноватый, и люстра из тех, которые выпускались ещё при предыдущем императоре. Но кости у дома были хорошие. Как у пациента с крепкой конституцией — даже если запустил себя, шансы на восстановление отличные. — Мне кажется, что не нравится тебе. Слишком старый, слишком проблемный…

— Да ты что! — Вероника махнула рукой с такой энергией, что чуть не задела меня по носу. — С этим всем можно жить! Плесень в углу — обработать антигрибковым, закрыть гипсокартоном, забыть. Полы — ну да, скрипят, но лаги-то целые, я проверила, пока ты наверху стены щупал. Скрип — это просто рассохшийся крепёж. Подтянуть, подбить, местами заменить доску и будет тишина. Крышу залатать. Не перекрывать полностью, а именно залатать, там две-три протечки, локально. Проводку, ладно, проводку придётся менять, это серьёзно. Но всё остальное — копейки! Там подправим, тут подклеим, это ототрем. Зато мы сторговали двести тысяч! Двести тысяч, Илья! Это же целое состояние! На эти деньги можно и ремонт сделать, и мебель купить, и ещё на шторы останется.

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то тёплое, густое, почти осязаемое разливается в груди. Не страсть — для страсти время и место были не самые подходящие, хотя старый дом с его скрипучими полами и запылёнными окнами располагал к романтике.

Нет, это было другое.

Благодарность и восхищение. Какое-то глубинное, утробное чувство правильности — вот этот человек рядом со мной, и это правильно, и это навсегда.

— Какая ты у меня крутая, — сказал я. — И замечательная.

— Ну ещё бы, — она уткнулась мне в плечо, и голос стал глуше, мягче. — У самого лучшего мужчины может быть только самая лучшая женщина. Это закон природы. Как гравитация. Не обсуждается.

Я наклонился и поцеловал её.

Нежно. Долго. Не торопясь, потому что торопиться было некуда.

Мы стояли посреди нашего будущего дома, в гостиной с паркетом, в который были вбиты десятилетия чужих шагов, под потолком, по которому бегала паутина трещинок.

И весь мир за окном, с его менталистами и архивариусами, с больницами и диагнозами, с золотыми следами в межмирье, со всей этой бесконечной каруселью спасений и потерь, — весь этот мир мог подождать. Хотя бы минуту. Хотя бы одну.

Дверь скрипнула.

Мы отпрянули друг от друга.

Машинально, как подростки, которых застали за поцелуем. Глупо. Мы взрослые люди имеем полное право целоваться где угодно и когда угодно. Но рефлекс оказался сильнее здравого смысла.

В дверном проёме стоял риелтор. Вид у него был совершенно иной — вместо затравленного выражения побеждённого на его круглом лице сияла улыбка. Широкая, профессиональная, из тех, которыми торговые люди встречают момент закрытия сделки. Лысина блестела, как свежевымытый бильярдный шар.

— Хозяева готовы скинуть двести тысяч! — объявил он торжественно, и в голосе его звенела та особая радость человека, который, несмотря на все потрясения, всё-таки заработает свою комиссию. — Но при условии — если сегодня вносите аванс. Прямо сейчас. Двадцать процентов от суммы, остальное в течение недели через банк.

Вероника посмотрела на меня вопросительно. Последнее слово за мной. Или, точнее, она давала мне возможность его произнести, хотя оба знали, каким оно будет.

— Если ты согласна, — сказал я, — то берём.

Пауза в полсекунды. Не больше.

— Ура! — выдохнула Вероника и подпрыгнула.

Подпрыгнула. Вероника Орлова, фельдшер скорой помощи, серьёзная, собранная, деловая женщина, которая пятнадцать минут назад разобрала по косточкам профессионального торговца недвижимостью, — подпрыгнула, как девчонка, которой подарили щенка.

Риелтор просиял ещё ярче и полез в портфель за документами. Вероника повисла у меня на шее, и я почувствовал, как она смеётся — беззвучно, всем телом, так, что плечи трясутся. Или плачет. С ней иногда не разберёшь.

— Наш дом, — прошептала она мне в ухо. — Наш, Илья.

Наш.

Странное слово.

— Наш, — уже вслух подтвердил я.

* * *

Дверь ординаторской распахнулась. Все трое стояли на пороге.

— Какого дьявола! — Тарасов плюхнулся на стул с такой силой, что тот проехал на полметра. — Час назад отправили в больницу, теперь обратно тащат! Я только с пацанами разговор затянул! Чай заварил! И тут — дзынь-дзынь, Величко звонит, «срочно в Центр»! Что за дело? Война? Эпидемия? Нашествие менталистов? Если опять менталисты — я увольняюсь. К чёрту. В военный госпиталь вернусь. Там хоть стреляют понятно, по расписанию.

— Никаких менталистов, — Семён стоял у доски, и на его лице было выражение, которое Тарасов про себя окрестил «лейтенантским»: решительность, замешанная на страхе, но старательно этот страх скрывающая. — Барон фон Штальберг привозит пациента. Особый случай, подробностей пока нет. Нужна полная диагностика.

— Что за пациент? — Зиновьева опустилась на своё место и достала планшет. Деловая, собранная — как только дело касалось медицины, все её столичные замашки отступали на второй план, уступая место профессионалу. — Имя, возраст, жалобы?

— Пока не знаю, — признал Семён. — Барон сказал — привезут через двадцать минут.

— Не знаешь, — повторила Зиновьева и подняла на него взгляд. — Семён, ты принял пациента, не зная ни имени, ни диагноза?

— Я принял ответственность, — поправил он. — Что было бы, если бы я отказал? Барон уехал бы, увёз пациента, и вместе с ним — наш шанс доказать, что Диагностический центр работает. Что мы способны на большее, чем бумажки перекладывать.

— Красиво, — хмыкнул Тарасов. — Пафосно. Но мне нравится.

— А Разумовский в курсе? — спросил Коровин, неспешно завинчивая крышку термоса. Голос спокойный, лицо невозмутимое — вопрос прозвучал буднично, как «не забыли ли выключить свет в процедурной», но Семён почувствовал его вес.

— Пока нет.

Секунда тишины. Все уставились на Семена.

— Надо ему сообщить, — сказала Зиновьева, и в голосе мелькнуло что-то похожее на возмущение. — Семён, это его центр. Он должен знать.

— Не будем тревожить, — Семён поднял голову и обвёл взглядом каждого.

Тарасова, который скептически щурился. Зиновьеву, которая поджала губы. Коровина, чей взгляд, несмотря на внешнюю невозмутимость, излучал ощутимое сомнение. Ордынскую, которая молчала на диване, но смотрела на Семёна так, будто от его следующих слов зависело что-то большее, чем решение по пациенту.

—