Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Я тоже, — сказала она. — Впервые.

Семён открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но не успел.

Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что папки на столе подпрыгнули, а чашка с недопитым кофе Зиновьевой опасно накренилась и чудом не опрокинулась.

На пороге стоял барон фон Штальберг.

Семён видел его раньше. Один раз, мельком, когда тот приезжал на конкурс за место в центре. Тогда он выглядел как картинка из учебника по этикету: безупречный костюм, бриллиантовая заколка на галстуке, идеально уложенные волосы и улыбка мецената, привыкшего к вспышкам фотоаппаратов.

Человек, который финансировал строительство Диагностического центра. Человек с деньгами и манерами.

Сейчас от того барона осталось немного.

Волосы стояли дыбом — не художественно, а по-настоящему, как у человека, который бежал по лестнице и слишком часто хватался за голову. Галстук перекручен и сбит набок.

Пальто расстёгнуто, шарф перекинут через плечо, в руке кожаный портфель, который он сжимал так, будто внутри лежал не портфель, а спасательный круг. Лицо красное, на лбу испарина, глаза — бешеные.

Барон фон Штальберг был определённо не в духе.

— Где Разумовский⁈ — рявкнул он с порога, и голос его разнёсся по ординаторской, как удар набата. — Мне сказали, что он очнулся! Я звоню ему — абонент не абонент! Кобрук говорит «ушёл», охрана говорит «был, ушёл», медсёстры говорят «был, ушёл, может вернётся, а может и нет»! Куда он делся⁈

Семён поднялся из-за стола, чувствуя себя солдатом, на которого неожиданно выскочил генерал.

— Он… он ушёл, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По личным делам. Отдыхать. Он только что из…

— Какой к чёрту отдых⁈ — Штальберг сделал шаг внутрь, и ординаторская сразу стала теснее, словно он заполнил собой половину помещения — не столько физически, сколько энергетически. Он был из тех людей, чьё присутствие ощущается кожей. — Какие личные дела⁈ Найдите его! Немедленно! Срочно! Из-под земли достаньте!

Ордынская поджала ноги на диване и стала ещё меньше, чем была. Семён мысленно отметил, что его собственное желание спрятаться примерно такое же, но для старшего ординатора это непозволительная роскошь.

— Простите, барон, — он собрал всю имеющуюся храбрость. Немного, но достаточно. — Илья Григорьевич перенёс тяжёлую ментальную контузию. Он три дня находился без сознания. Ему необходим отдых…

— Отдых, — Штальберг произнёс это слово так, будто оно лично ему задолжало крупную сумму. — Ему необходим отдых. Прекрасно. Замечательно. Великолепно. А у меня необходим Разумовский. Живой, на ногах и с работающими мозгами.

— Что случилось, ваше благородие? — подала голос Ордынская с дивана. Тихо, почти робко, но в самую точку — вопрос, который нужно было задать, пока Штальберг не разнёс ординаторскую.

Барон посмотрел на неё. Моргнул. Как будто на секунду вспомнил, что он всё-таки аристократ, а не бешеный бык, и что орать на молодых женщин — дурной тон. Провёл рукой по волосам, пригладил их. Безуспешно, правда, потому что они тут же встали обратно. Глубоко вдохнул, выдохнул.

— У меня для него пациент, — сказал он, и голос стал тише, но не менее напряжённым. — Особый случай. Тот, от которого нельзя отказаться. Вопрос жизни и смерти.

Он сделал паузу, обвёл взглядом ординаторскую — Семёна, Ордынскую, пустые стулья, график на доске, чашки на столе — и добавил:

— И очень больших денег.

Семён и Ордынская переглянулись. В этом взгляде было всё: усталость, настороженность, предвкушение и тихая, почти смиренная констатация факта, что покой Диагностическому центру, видимо, только снится.

Глава 12

Тишина в ординаторской продержалась ровно столько, сколько нужно маятнику настенных часов, чтобы качнуться из одной крайней точки в другую. Потом Семён услышал собственный голос и удивился ему не меньше, чем барон.

— Ваше благородие, — сказал он, и слова вышли из него как-то сами, минуя ту часть мозга, которая обычно отвечала за осторожность, самосохранение и здравый смысл, — везите пациента. Если случай срочный, мы не можем ждать.

Руки дрожали.

Он спрятал их за спину, сцепив пальцы так крепко, что ногти впились в ладони. Ерунда. Главное голос. Голос должен быть ровным. Он должен внушать доверие.

Илья всегда говорил: «Пациенту неважно, что ты чувствуешь. Пациенту важно, что он видит. Видит уверенного лекаря — успокаивается. Видит нервного — паникует. Держи лицо, Семён. Всегда держи лицо».

Вот он и держал.

Штальберг уставился на него с выражением человека, который заказал в ресторане стейк, а ему принесли овсяную кашу. Не то чтобы каша плоха сама по себе, но когда ты ожидал стейк — разочарование неизбежно.

— Вы? — переспросил он, и в этом коротком «вы» уместилось столько скепсиса, что хватило бы на целую рецензию.

Он окинул взглядом ординаторскую — пустые стулья, кофейные чашки на столе, Ордынскую на диване, которая при его взгляде сжалась ещё сильнее. Потом снова посмотрел на Семёна. Сверху вниз, потому что был на голову выше и на целую жизнь богаче, и этот перепад высот ощущался физически.

— Это серьёзный человек, — продолжил Штальберг, и голос его стал тише, но не мягче. — Очень серьёзный. Из тех, чьи фамилии не произносят в коридорах. Мне нужен Разумовский. Лично. Не его подмастерья, ассистенты и ученики. Он сам.

Семён сглотнул.

В горле пересохло, и слюна прошла по пищеводу, как наждачная бумага. Он чувствовал на себе взгляд Ордынской — не осуждающий, скорее выжидающий.

Она ждала, что он сделает. И это ожидание парадоксальным образом придало ему сил — не хотелось выглядеть трусом перед человеком, который ему… нравился.

— Мы — команда Разумовского, — сказал он, сделав ещё один шаг вперёд. Маленький шаг, но в эту секунду он показался ему подвигом. — Каждый из нас прошёл отбор лично у него. Каждый доказал, что достоин здесь работать. Илья Григорьевич — гениальный диагност, с этим никто не спорит. Но даже он не поставит диагноз без данных. Без анамнеза и осмотра. Ему в любом случае нужны результаты обследований. Нечего будет анализировать, если мы не проделаем первичную работу. Везите пациента — мы начнём обследование, соберём данные, стабилизируем состояние. А когда Илья… Григорьевич вернётся, у него на столе будет полная картина, и он сможет работать сразу, без потери времени. Которое, как я понимаю, дорого.

Он замолчал. Сердце колотилось где-то в районе горла, а не в груди, где ему