Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Тем взглядом, который, по словам Семёна, «означает, что Илья уже всё решил, и спорить бесполезно, можно только подчиниться и надеяться, что он знает, что делает».

— Потянем, — сказал я. — У меня есть премия от Императора. После того, как я откупил Семена, там еще много осталось. В общем, она лежит для нас. День пришёл. Не чёрный, но подходящий. Плевать на деньги, Вероника. Деньги — расходный материал. Их можно заработать снова. А семью — нет.

— Но…

— Тебе что-то понравилось? — перебил я. — Ты же говоришь, смотрела. Наверняка уже всё нашла, сравнила, прикинула планировку и мысленно расставила мебель. Я тебя знаю.

Вероника покраснела. Слегка, на скулах — тот самый лёгкий румянец, который появлялся у неё, когда я попадал в точку. Она открыла рот, закрыла его, снова открыла и рассмеялась. Негромко, смущённо, прикрыв ладонью губы.

— Ну… был один вариант, — признала она. — У реки. Кирпичный, два этажа, сад запущенный, но там потенциал. Старый, ему лет пятьдесят, но крепкий — фундамент монолит, стены толстые. Крыша, правда, требует ремонта, и полы бы перестелить, но в целом…

— Едем смотреть, — сказал я. — Договаривайся на сегодня.

— Сегодня⁈ — она вытаращила глаза. — Илья, ты только что проспал три дня! Ты…

— Я здоров. Абсолютно. Сам себя просканирую, если не веришь. Давай, звони. Чем раньше посмотрим, тем лучше.

Вероника смотрела на меня секунды три с тем особенным выражением женщины, которая одновременно хочет обнять мужчину и треснуть его чем-нибудь тяжёлым. Потом покачала головой, вздохнула с видом человека, смирившегося с законами гравитации, и достала из кармана халата телефон.

Пока она набирала номер, я вышел из палаты со словами: «Пойду проверю своих!»

В ординаторскую я вошёл без стука — привычка, которую Семён считал начальственным хамством, Тарасов — признаком решительности, а Коровин — нормой жизни, потому что в его годы на стук уже не осталось ни сил, ни желания.

Вся команда была в сборе.

Семён стоял у доски, на которой ещё неделю назад висел график дежурств, а теперь красовалась какая-то схема с цветными стрелками и подписями.

Видимо, он увлёкся систематизацией и расчертил план работы на ближайший месяц. Инициативный мальчик. Растёт.

Тарасов, как обычно, подпирал стену у окна, скрестив руки на груди и демонстрируя всем своим видом, что он лично здесь ни при чём и вообще предпочёл бы находиться в любом другом месте.

Зиновьева сидела за столом с чашкой кофе и планшетом, вид у неё был на удивление безмятежный. Будто не она неделю назад тряслась от страха перед Мышкиным.

Коровин, разумеется, занимал свой законный угол с термосом и выражением лица мудрого филина, который видел всё и всех пережил.

Ордынская примостилась на краешке дивана, маленькая и тихая, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Но глаза были ясные, осмысленные, и в них горел тот особенный свет, который я заметил в ней ещё при первой встрече.

Я вошёл и на секунду в комнате стало очень тихо. Тишина, впрочем, продержалась ровно одну секунду.

— Живо-о-ой! — протянул Тарасов и отлепился от стены.

— Илья! — Семён просиял так, будто ему сообщили о присвоении внеочередного звания.

— Ну слава богу, — Коровин невозмутимо отхлебнул из термоса, но я заметил, как дрогнули уголки его губ. Для Коровина это было равносильно бурным овациям со слезами.

Тарасов подошёл и хлопнул меня по плечу — по здоровому, не по тому, которое я ободрал о дверной косяк. Ладонь у него была тяжёлая, как у кузнеца, и от хлопка я едва не сделал шаг вперёд.

— Крепкий ты, Разумовский, — сказал он, и в голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Любой другой после такого месяц валялся бы. А ты три дня, и бегаешь. Не человек, а танк.

— Спасибо за лестное сравнение, Глеб, — я потёр плечо, где наверняка завтра проступит синяк. Впрочем, для Тарасова это был знак высшей симпатии. Человека, которого он не уважает, он просто игнорирует. А бьёт только тех, кого считает своими.

Зиновьева подняла голову от планшета и улыбнулась. Сдержанно, как она умела, одними уголками губ, но в глазах мелькнуло тепло. Настоящее, не притворное. За эту неделю она изменилась: ушла та столичная надменность, та показная отстранённость, за которой она пряталась. Осталась просто умная, красивая женщина, которая прошла через огонь и не сломалась.

— С возвращением, Илья Григорьевич, — сказала она.

Ордынская молча смотрела на меня с дивана, и в её взгляде было столько всего, что я предпочёл не анализировать. Благодарность — понятно. Облегчение — тоже. Но там было ещё что-то, что-то глубокое, связанное с тем, что она пережила в подвале, когда держала тело Орлова на грани жизни и смерти, когда её саму отшвырнуло ударной волной, когда она потеряла сознание рядом с койкой умирающего человека.

Это «что-то» было общим для нас двоих. Мы оба побывали там, внизу, и оба вернулись.

Я кивнул ей. Она кивнула в ответ. Этого было достаточно.

— Докладывайте, — я сел на стул и оглядел команду. — Что я пропустил за три дня?

Семён, который, судя по всему, репетировал этот доклад с момента моего засыпания, выпрямился и принял официальный вид.

— Грач стабилен, — начал он. — Показатели приходят в норму. Уровень аммиака снижается на фоне терапии, последний анализ — тридцать два микромоль на литр, это почти норма. Диету соблюдает, ест кашу на воде, капусту тушёную, фрукты. Ворчит, конечно, но ест.

— Язвит? — уточнил я.

— Меньше обычного, — Семён позволил себе усмешку. — Раза в три. Вчера даже поблагодарил Коровина за чай. Захар Петрович чуть термос не уронил.

Коровин крякнул, подтверждая.

— Инга выписывается завтра, — продолжил Семён. — Отравление купировано полностью, нейротоксическое повреждение минимальное. Пальцы в порядке, подвижность восстановлена. Она уже вчера скрипку просила — Саша отобрала, сказала, рано.

Это было хорошо. Инга Загорская, скрипачка, — выздоравливает, пальцы работают. Ради таких моментов стоит делать то, что мы делаем.

— А пострадавшие от ментальной волны? — спросил я. — Те семеро?

— Все в норме, — ответил Тарасов. — Головная боль прошла в течение суток, неврологических