Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

последствий нет. Валентину и Настю выписали на следующий день. Остальных тоже. Серебряный проверил каждого лично, сказал — чисты. Никаких остаточных ментальных воздействий, никаких «спящих» среди них не оказалось. Просто чувствительные люди, попавшие под раздачу.

— А тот медбрат? Со склада?

— Серебряный забрал его, — Тарасов мотнул головой. — Сказал — увезут в Москву, в специализированный центр. Оказывается это он подмешал нейротоксин в систему Инги. И там еще всякое нашли. В общем, почистят память от команд Архивариуса и отпустят. Парень не виноват, он даже не понимал, что делает. Марионетка. Мышкин дело по нему закрыл, списали на состояние аффекта. Официально — временное помрачение рассудка на фоне переутомления. Тихо, аккуратно, без огласки.

— А что тогда с отравлением Инги?

— Мышкин оформил как несчастный случай, — вставила Зиновьева. — Перепутали препараты. Административное нарушение, внутреннее разбирательство, виновный санитар получил выговор. Точка.

Я хмыкнул. Изящное решение. Грач оказался невиновен — он не касался капельницы. Настоящий отравитель — медбрат-марионетка, который действовал по приказу Архивариуса. Но Архивариуса не посадишь в камеру, медбрат не отвечает за свои действия, а публичный скандал с участием менталистов и кукловодов не нужен никому. Вот и выходит несчастный случай. Бюрократия, конечно, но бюрократия разумная.

— Отлично, — сказал я, обводя взглядом каждого. — Центр работает в штатном режиме. Новых пациентов пока нет, и это нормально — мы даже формально ещё не открылись, торжественный запуск был прерван обстоятельствами, — я позволил себе кривую усмешку, — непреодолимой силы. Но сидеть без дела не будем. Идите на подхват в основную больницу. Тарасов — к хирургам, Шаповалову наверняка нужна помощь. Зиновьева, Коровин — в приёмное, там вечно нехватка рук. Семён и Ордынская — на связи, разбирайте текущую документацию, приводите в порядок архив. Когда мы наконец откроемся по-нормальному, я хочу, чтобы всё было как часы.

— Поняли, шеф, — за всех ответил Тарасов, и это «шеф» прозвучало как-то иначе, чем раньше. Не с иронией, как в первые дни, когда он ещё приглядывался ко мне и не знал, чего ожидать. Теперь в этом слове была констатация факта. Признание.

Я вышел в коридор.

Достал из кармана телефон — его кто-то заботливо положил на тумбочку рядом с тем самым яблоком от Семёна, которое за три дня успело слегка подвянуть, а я его и взял. Набрал номер Серебряного.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

Сброс.

Я посмотрел на экран и мысленно выругался. Ну конечно. Менталист. Как обычно. Они все такие. Когда им нужно они найдут тебя хоть на дне океана, влезут в голову без спроса, усыпят прикосновением ладони. А когда нужно тебе — «абонент недоступен». Мастера избирательной коммуникации, чтоб их.

Телефон звякнул. Входящее сообщение.

«Жди. Скоро вернусь. Расскажу про твоего бурундука. Не дёргайся. — И. С.»

Я сжал телефон так, что пластик жалобно хрустнул под пальцами. «Жди». Самое ненавистное слово в русском языке. Особенно когда его говорит человек, который знает что-то о судьбе твоего друга, но предпочитает сообщить об этом в удобное для себя время.

«Жди». Легко сказать. Попробуй «жди», когда внутри дыра, а единственная зацепка — золотой след, уходящий в межпространственную складку, и менталист, который не берёт трубку.

Я убрал телефон. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Контроль. Дисциплина. Приоритеты.

Фырк подождёт. Не потому что он не важен. Потому что сейчас я ничего не могу для него сделать, кроме как довериться Серебряному. А доверие — штука, которая даётся мне с трудом. Особенно после всего, что произошло.

Я развернулся и пошёл к палате. Открыл дверь.

— Ну что?

Вероника стояла у окна с телефоном, прижатым к уху. Увидев меня, она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у неё морщились уголки глаз и которая означала, что дело сделано.

— Дозвонилась, — сказала она, убирая телефон. — Хозяин на месте. Нас ждут через час.

— Поехали.

* * *

Ординаторская постепенно пустела.

Тарасов ушёл первым, буркнув что-то про аппендициты и «хоть какое-нибудь живое дело». Коровин поднялся минутой позже, аккуратно завинтил крышку термоса и направился в приёмное. Зиновьева задержалась. Собрала свой планшет, сумочку, бросила последний взгляд в зеркальце на стене, поправила волосы, и тоже вышла.

Остались Семён и Ордынская.

Семён сидел за столом, разбирая папку с историями болезней. Работа монотонная, бумажная, от которой сводило скулы, но необходимая — без документации Диагностический центр оставался просто красивым помещением с дорогой отделкой.

Ордынская примостилась напротив, помогая сортировать направления на обследование — стопка «принять», стопка «отклонить», стопка «уточнить анамнез».

За окном мерно падал снег.

— Тихо тут, — сказала Ордынская, не поднимая головы от бумаг.

— Угу, — отозвался Семён.

— Непривычно.

— Угу.

Она посмотрела на него поверх стопки папок.

— Ты красноречив сегодня.

Семён поднял голову и усмехнулся — устало, виновато.

Последняя неделя далась ему, пожалуй, тяжелее, чем остальным. Не физически — он был молод, крепок, вынослив. Но психологически.

Он был тем, кто оставался «на хозяйстве», когда Илья нырял в подвал. Тем, кто бегал по лестницам, таскал раненых, координировал хаос в приёмном. И при этом постоянно чувствовал, что главное происходит без него, где-то внизу, за запертыми дверями, куда его не пустили.

— Просто думаю, — сказал он. — Неделю назад мы поступали в Диагностический центр. У нас были планы, графики, расписание на месяц вперёд. Первые пациенты, первые сложные случаи. Научные публикации, конференции… А вместо этого — отравления, менталисты, ментальные бомбы в подвале, Архивариус и код красный. Я подписывался на медицину, Лена. Не на войну.

— Знаю, — тихо ответила Ордынская. — Я тоже.

Они помолчали. Снег за окном сыпал всё гуще, и от этого в ординаторской стало как-то уютнее — тёплый свет ламп, тихое тиканье настенных часов, шелест бумаги.

— А знаешь что? — Семён вдруг выпрямился, отложил папку и посмотрел на Ордынскую серьёзно. — Я не жалею.

— Не жалеешь?

— Нет. Ни о чём. Ни об отборе, ни о первых днях, ни о… — он кивнул куда-то в сторону пола, имея в виду подвал. — Ни о том, что было внизу. Страшно было — да. До дрожи в коленях. Но если бы мне предложили вернуться назад и не пойти сюда — я бы отказался. Я здесь на месте, Лена. Впервые в жизни чувствую, что на месте.

Ордынская смотрела на него, и на её бледном лице проступило выражение, которое Семён видел у неё впервые. Не страх, не неуверенность,