Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Полежи тихо двое суток, и, глядишь, через неделю начнёшь соображать нормально. А будешь бегать по подвалам — свалишься где-нибудь на лестнице, расколотишь свою гениальную голову, и что тогда?

— Не могу лежать, — я привалился плечом к дверному косяку, потому что ноги уже откровенно тряслись, и стоять без опоры было выше моих нынешних возможностей. Косяк оказался занозистым и жёстким, но сейчас годилась любая опора. — Мне нужно знать, Игнатий. Ты что-то нашёл?

Серебряный наконец обернулся. Выглядел он, мягко говоря, не блестяще. Окинул меня быстрым, профессионально оценивающим взглядом. Я видел, как его глаза фиксируют: бледность лица, дрожь в руках, ноги в больничных тапках на холодном бетоне, больничную рубашку, из-под которой торчат бинты. Наверное, зрелище было то ещё.

— Сядь, — сказал он тем тоном, которым обычно разговаривают с буйными больными или упрямыми детьми. Потом, видимо, решил, что «сядь» — это слишком мягко, и добавил: — Нет, серьёзно. Сядь, пока не упал.

— Ты не ответил на вопрос.

Он вздохнул. Тяжело, с присвистом, как вздыхают люди, смирившиеся с неизбежным.

— Фон грязный, — сказал он, откладывая прибор на пол рядом со стулом. Кристаллы мигнули и погасли, как будто обиделись, что их перестали использовать. — Слишком много энергии выплеснулось за короткое время. Тут было как в эпицентре ядерного взрыва — всё фонит. Стены, пол, потолок, даже воздух. Мои приборы с ума сходят, показания скачут. Пиковые значения в три раза выше нормы. Я пытаюсь отделить остаточный шум от реальных аномалий, и скажу тебе честно — это всё равно что искать одну конкретную каплю воды в океане.

Он замолчал, потёр переносицу здоровой рукой. Я ждал. Я видел по его лицу, что это ещё не всё. Что за словом «но» прячется нечто, ради чего стоило карабкаться по лестнице на трясущихся ногах.

— Но, — сказал Серебряный (а я мысленно поставил себе галочку за верный прогноз), — есть аномалии. Которые я не могу объяснить обычным остаточным фоном. Несколько точек на карте помещения, где энергетический рисунок не совпадает ни с профилем Архивариуса, ни с моим собственным профилем. Что-то третье. Другая частота, другая тональность. Как… — он пощёлкал пальцами, подбирая сравнение. — Как если бы в оркестре из двух инструментов вдруг послышалась третья мелодия.

Сердце стукнуло так, что отозвалось в висках.

— Давай я посмотрю, — сказал я. — Сонаром.

— У тебя сил нет, — Серебряный покачал головой. — Твои резервы на нуле. Ментальная контузия — это не шутка, Разумовский. Сонар требует энергии, а у тебя её столько же, сколько у выжатой тряпки — то есть ноль целых, хрен десятых. Активируешь его сейчас — свалишься без сознания. В лучшем случае. В худшем — повредишь собственные нейронные связи, и никакой Сонар тебе больше не понадобится. Потому что ты будешь овощем.

— Плевать, — я оттолкнулся от косяка и шагнул к нему. Ноги подогнулись, но я устоял. — Мне нужно увидеть. Самому. Своими глазами. Не через твои кристаллы, не через чужие приборы. Я должен увидеть, что от него осталось. Если осталось что-то… я это найду. Больше никто не сможет. Никто, кроме меня, не знает, как он выглядит. Какой у него след. Какая у него… частота.

Серебряный молча смотрел на меня секунд пять. Потом хмыкнул — коротко, без иронии, скорее с каким-то невесёлым уважением.

— Упёртый, — повторил он. Встал со стула, отодвинул его на полшага назад и жестом указал на сиденье. — Ладно. Садись. Но не геройствуй. Я буду проводником, ты — линзой. Подрублю твой Сонар к своему каналу восприятия, дам энергии для одного сканирования. Одного, Разумовский. Не двух. Не трёх. Одного. Потратишь больше — вырублю.

Я сел. Раскладной стул оказался жёстким, с провисшим полотном сиденья и металлическими подлокотниками, холодившими ладони. Зато устойчивым, а устойчивость в моём нынешнем состоянии ценилась на вес золота.

Серебряный встал у меня за спиной. Я слышал его дыхание — ровное, глубокое, размеренное. Профессиональное дыхание человека, который умеет контролировать каждый аспект своего тела.

— Готов? — спросил он.

— Да.

Его ладони легли мне на плечи.

Ощущение было таким, будто кто-то вылил мне за шиворот ведро ледяной воды — только вода текла не снаружи, а изнутри, по позвоночнику, от затылка к копчику, заливая каждый нервный узел, каждый позвонок пронзительным обжигающим холодом. Я стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Пальцы сами собой впились в подлокотники, побелев на суставах.

Из меня уходило что-то. Тепло. Тяжесть. Вязкая муть, которая заполняла голову с момента пробуждения. Как будто промывали засорившуюся трубу — ледяным потоком, грубовато, болезненно, но эффективно.

А потом пришла ясность.

Резкая, звенящая, почти хрустальная. Мир перестал расплываться и обрёл чёткость, которой я не чувствовал с тех пор, как очнулся на полу. Сонар активировался сам — без моего сознательного усилия, как вторая пара глаз, которая просто открылась.

Подвал раскрылся передо мной, как развёрнутая карта, — только вместо линий и обозначений я видел энергетические следы, наложенные друг на друга, как слои старой масляной живописи.

Первый слой — чёрные пятна, маслянистые, с фиолетовым отливом на краях. Архивариус. Его присутствие въелось в стены, в бетон, в саму ткань пространства, как дёготь в древесину.

Мерзкий, тяжёлый след — от него тянуло тоской и безнадёжностью, тем самым чувством, который я испытал, когда его воля навалилась на моё сознание.

Второй слой — холодный голубоватый отпечаток, строгий и геометричный, как чертёж. Серебряный. Его энергия оставила здесь рисунок, похожий на кристаллическую решётку — упорядоченный, симметричный, красивый в своей выверенности.

Я впервые видел ментальный профиль менталиста со стороны и невольно отметил, что структура впечатляет. Как хорошо построенная операция — каждый элемент на своём месте, ничего лишнего, ничего случайного.

А потом я увидел третий слой.

И затаил дыхание.

Среди чёрных пятен Архивариуса и голубых линий Серебряного, среди хаоса остаточных энергий и грязного фона, среди всей этой мешанины цветов и текстур — мерцал золотистый след.

Тонкий, как царапина на стекле. Еле заметный, на грани восприятия, как далёкая звезда, которую видишь только боковым зрением, а стоит посмотреть прямо — и она исчезает. Но он был. Определённо был.

Золотой.

Тёплый.

Живой.

Я узнал бы этот след из миллиона других.

Фырк.

Его след.

— Он… — горло перехватило, и пришлось сглотнуть, прежде чем голос обрёл достаточную плотность для слов. — Он не исчез. Его выбросило. Куда-то… выбросило.

Ладони Серебряного сжались на моих плечах — коротко,