Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Никто не видел, — отрезал Тарасов. — Держи, сколько сможешь. Я ставлю подключичку.

Он начал готовить набор для катетеризации центральной вены. Руки снова были твёрдыми, решение принято, сомнения отброшены. Война продолжалась.

А Семён стоял.

Стоял и не двигался, и понимал, что должен двигаться, должен работать, должен быть врачом, а не застывшим памятником собственному ужасу. Но тело отказывалось подчиняться, и мысли текли не туда, куда нужно.

Вместо дифференциального диагноза в голове крутилось: похороны мамы и папы. Дядя стоял рядом, тяжело положив руку ему на плечо, и молчал. Не утешал, не говорил пустых слов. Просто стоял. И этого было достаточно.

А потом уехал. И не появлялся. Звонил иногда, коротко, по делу. «Как учёба, Сёма?» «Нормально, дядя». «Ешь хорошо?» «Да». «Ну ладно». Гудки.

Семён злился на него за это молчание. За эти короткие звонки. За то, что не приезжал, не забирал к себе, не… А потом перестал злиться, потому что понял: дядя Леопольд не умел быть рядом. Он умел лечить, спасать, ставить на ноги графов и генералов. Но быть рядом, просто быть, без скальпеля в руке и диагноза в голове, без цели и задачи, просто как человек рядом с другим человеком… этого он не умел.

— Семён! — голос Зиновьевой.

Она стояла у стойки с мониторами, планшет в одной руке, в другой пробирка с кровью, которую только что взяли из единственного работающего катетера.

— Мне нужен анамнез, — сказала она ровно, без нажима. — Ты его знаешь лучше, чем кто-либо из нас. Что он ел? Что пил? С кем контактировал? Был ли на территориях с эндемичными заболеваниями? Работал ли с ядами, токсинами, артефактами? Были ли операции, процедуры, ритуалы? Всё, что можешь вспомнить. Мне нужно сузить круг.

Анализы. Биохимия. Коагулограмма. Работа. Протокол. Алгоритм.

Семён попытался собрать мысли в кулак. Получалось плохо, но он старался.

— Отравление? — выдавил он. — Это может быть отравление?

— Может, — кивнула Зиновьева. — Может быть сепсис. Может быть ДВС-синдром. Может быть аутоиммунный васкулит. Может быть редкая токсическая реакция на артефакт. Может быть двадцать разных вещей, и пока я не увижу кровь под микроскопом, я не исключу ни одну.

— А если… — Семён ухватился за мысль, которая вспыхнула в мозгу, как спичка, и показалась ему спасительной. — Если это магический откат? Он же Магистр! У него огромный резерв! Если он перерасходовал ману, если резерв обнулился, то…

Он говорил быстро, сбивчиво, сам слыша, что цепляется за соломинку, но не в силах остановиться. Магический откат. Истощение резерва.

Это объяснимо, это лечится, и самое главное — это не смертельно. Нужно просто влить ману, восстановить резерв, подпитать организм, и всё вернётся на круги своя.

Дядя встанет, пожмёт ему руку, скажет: «Перенервничал, Сёма? Бывает. Лекарь не должен паниковать». И уедет. Живой, здоровый, несокрушимый.

— Семён, — Зиновьева перебила его. Голос спокойный, холодный, хирургически точный. — Очнись. Посмотри на мониторы. Креатинин триста сорок. Билирубин в пять раз выше нормы. АЛТ, АСТ зашкаливают. Тромбоциты шестьдесят две тысячи. Это полиорганная недостаточность. Печень, почки, свёртывание крови — всё летит. Мана его добьёт. Закачать энергию в организм, который уже не справляется с собственными процессами, всё равно что залить бензин в горящий двигатель. Ты лекарь. Ты это знаешь. Это физиология.

Семён знал. Конечно, знал.

Где-то в глубине, под слоем племянника, испуганного и растерянного, сидел лекарь, который понимал: Зиновьева права. Полиорганная недостаточность не лечится маной.

Это базовый курс, второй семестр, лекция по патофизиологии.

Восстановление магического резерва при системном поражении органов приводит к ускорению катаболизма, усиливает нагрузку на и без того повреждённые системы и увеличивает смертность на сорок процентов. Это написано в каждом учебнике.

Но племянник не хотел слышать лекаря.

— Тогда антидот! — Семён повысил голос. — Если это яд, нужен антидот! Универсальный! Может быть яд синецвета? Я читал, что при отравлении ядом развивается системный васкулит с геморрагическим компонентом, разрушение коллагена…

— Семён, яд синецвета смертелен в течение первого часа, — Зиновьева не повышала голос. Она вообще не меняла тональности. Ровная, спокойная, как метроном. — Твой дядя жив уже три часа. Это не синецвет. И универсальных антидотов не существует, ты прекрасно это знаешь.

— Тогда магический щит! Лена может поставить барьер на клеточном уровне, остановить разрушение, выиграть время!

— Я уже пытаюсь, — прошептала Ордынская от каталки, не открывая глаз. Лоб у неё блестел от пота, руки дрожали. — Но это как заделывать плотину пальцами. Разрушение идёт везде. Одновременно. Я не могу закрыть все сосуды разом.

— Можешь! Ты можешь! Ты должна! — Семён шагнул к ней, и в его голосе зазвенело отчаяние, которое он уже не пытался скрыть. — Сконцентрируйся на крупных артериях, на магистральных стволах, хотя бы аорту, хотя бы…

— Хватит, — Тарасов, не оборачиваясь от пациента, произнёс это негромко, но так, что все замолчали. Даже мониторы, казалось, притихли на долю секунды. — Он бредит. Мешает работать.

Семён осёкся. Посмотрел на Тарасова, на его широкую спину, на руки в перчатках, которые уверенно и точно устанавливали подключичный катетер, пользуясь тем, что Ордынская удерживала сосудистую стенку биокинезом. На Зиновьеву, которая маркировала пробирки быстрыми, экономными движениями. На Коровина, который молча готовил инфузионные растворы, выставляя флаконы в ряд с аккуратностью аптекаря.

Каждый делал своё дело и был на месте. Каждый работал.

А он стоял посреди палаты и кричал бессмыслицу.

— Захар Петрович, — Зиновьева повернулась к нему. — Выведи его. Пусть продышится.

Коровин завинтил крышку на последнем флаконе, вытер руки и подошёл к Семёну. Положил ладонь ему на плечо, широкую, тёплую, тяжёлую. Не грубо, но так, что Семён почувствовал: выбора нет.

— И пусть позвонит Илье, — добавила Зиновьева, не отрываясь от планшета. — Он сейчас не лекарь. Он родственник. А родственникам место в коридоре, не у койки.

Слова ударили больнее, чем крик. Именно потому, что были правдой.

Испуганный племянник, который вместо анамнеза предлагает яд василиска и магические щиты. Который мешает и стоит на пути у людей, которые пытаются спасти его дядю.

Коровин мягко, но неотвратимо развернул его к двери. Семён не сопротивлялся. Ноги пошли сами, механически, как у заведённой куклы.

В дверях он обернулся.

Дядя Леопольд лежал на каталке, серый, неподвижный, опутанный проводами и трубками. Тарасов склонился