Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Ааэиик совершенно спокойно признавал, что сам Голоса не слышит; его слышит только Сын Голоса. Если Сын Голоса говорит, значит, это сказал Голос. Я спросил, может ли Сын Голоса сказать то, чего Голос не говорил. Пленный долго смотрел на меня и наконец показал непонимание. Для него вопрос был устроен неправильно: если слова произнёс Сын Голоса как слова Голоса, значит, они и были словами Голоса.

Я решил сделать задачу максимально конкретной. Показал на себя, изобразил лягушку и произнёс знакомый корень «ква». Потом снова указал на себя и потребовал от Ааэиика подтвердить: я — лягушка. Он сначала решил, что это шутка, потом посмотрел на Вождя, на мои руки и ноги и отрицательно мотнул головой. Я повторил: если я скажу, что Голос велел считать меня лягушкой, что тогда? Ааэиик снова отказался, но уже неуверенно. Тогда я добавил, что Сын Голоса может сказать то же самое.

После этого Ааэиик уже не мог дать последовательный ответ. Мужчина видел перед собой человека. Одновременно он не допускал, что Сын Голоса способен передать ложные слова Голоса. Чтобы выйти из противоречия, нужно было удержать отдельно реальность, произнесённое утверждение и намерение говорящего обмануть слушателя. Для большинства нынешних людей даже второе уже было непривычным. Ааэиик несколько раз трогал собственную голову, потом мою, показывал лягушку, снова человека и всё сильнее возбуждался.

К вечеру я прекратил, но остановился уже слишком поздно. Ночью Ааэиик почти не спал. Сначала повторял «ква», потом начал смеяться, потом плакал и снова показывал на себя как на лягушку. Утром он уже не мог нормально выполнять даже простой приказ принести воду. Вождь посмотрел на него, потом на меня.

— Ты довёл его до такого состояния только ради того, чтобы проверить, насколько плохо они понимают сознательную ложь?

— Я не ожидал, что один такой вопрос доведёт его до такого состояния за несколько часов.

— Теперь он уже ничего полезного нам не скажет и нормально работать тоже не сможет.

Ааэиик сидел у стены, покачивался и время от времени квакал. Вождь не стал тратить на него пищу. После короткого удара копья всё закончилось. Я больше не пытался проверять абстрактные парадоксы на людях, которые едва удерживали сами понятия, необходимые для вопроса.

В тот же день Вождь отправил гонцов к своим группам. Он специально дал каждому только простую последовательность: идти к известной группе, показать знак Вождя, вести людей сюда. Никаких чисел и сложного распределения. Мы оба считали, что этого достаточно. Позже выяснилось, что даже такая инструкция оставляет место для неожиданностей.

Основная работа началась сразу. Воду приходилось носить почти за два километра, поэтому я предложил не увеличивать количество носильщиков, а привести воду к нам. Здешний рельеф как раз это позволял. Между ручьём и выработкой шёл слабый уклон. Если провести неглубокий канал, вода сама дойдёт до укрепления. Вождь сначала посмотрел на расстояние и решил, что я предлагаю слишком большую работу. Потом увидел, сколько людей ежедневно уходит только на перенос воды, и согласился.

Мы расширяли внешний периметр, копали ров и одновременно начали канал. Внутренний редут десять на пятнадцать шагов оставался местом для раненых, запасов и последней обороны. Вокруг постепенно появлялась большая площадка, куда можно было впустить новые группы. Камень укладывали без раствора, но основание делали широким, с небольшим наклоном внутрь. После рассказа о прежнем обвале Вождь лично проверял, чтобы никто не ставил тяжёлую стену прямо над входом в выработку.

Металлургический двор вынесли отдельно, в стороне от жилья и по возможности под ветер. Руда была удобной, но я слишком хорошо знал, чем заканчиваются долгие часы над печью, если дышать всем, что выходит из неё. В нескольких прежних жизнях я уже травился мышьяком и не собирался повторять этот опыт. Вождь тоже знал проблему. Олово он помнил не хуже меня, включая места, где его можно добывать, но тащить тяжёлую руду примерно за триста вёрст сейчас было бессмысленно. Местная руда сама давала металл, который после правильной плавки становился твёрже чистой меди.

Главным ограничением оказались не знания, а люди. Один опытный человек мог часами поддерживать нужное дутьё, следить за цветом, добавлять топливо и понимать, когда что-то идёт не так. Обычный работник уставал, отвлекался, менял ритм и через несколько минут превращал хорошую печь в плохо нагретую яму. Мы решили не учить человека держать сложный режим, а перенести сложные действия с человека на само устройство.

Два кожаных меха положили рядом и соединили с общим соплом. Над ними поставили длинный качающийся рычаг. Работникам не требовалось тянуть ручки в разном ритме. Нужно было только переносить вес и давить по очереди на две стороны. Воздух шёл почти непрерывно. Первый вариант получился слишком мощным: один шов разошёлся, золу выбросило из печи мне на ноги, а Тукна, стоявший рядом, отскочил так быстро, что упал на корзину с углём.

Вождь сначала проверил, не загорелась ли кожа, потом сел на камень и начал смеяться. Тукна смотрел на него мрачно, весь в серой пыли. Я тоже не удержался. Когда мехи починили, рычаг укоротили, а отверстие ограничили, дутьё стало достаточно стабильным. Два человека, которые раньше постоянно портили плавку, теперь могли поддерживать её часами, потому что каждый делал только одно движение.

Следующая проблема появилась уже после первых слитков. Содержание мышьяка в руде менялось. Один металл получался хорошим, другой слишком мягким, третий ломался при ударе. Объяснять работнику проценты было бессмысленно. Мы начали отливать от каждой плавки маленькую одинаковую полоску. Её сгибали вокруг одного костяного стержня, несколько раз разгибали, били одним и тем же молотком и проверяли кромку на сухой кости. Хорошая партия получала определённую насечку. Плохая шла на переплавку или на вещи, где твёрдость была неважна.

Вождь добавил ещё одну простую вещь. Для древков, втулок и одинаковых деталей он сделал костяные шаблоны. Если заготовка проходила в одно отверстие и не проходила в другое, размер подходил. Никакого счёта, никаких измерений, никаких длинных объяснений. Через несколько дней один и тот же наконечник уже можно было поставить на древки, сделанные разными людьми, без долгой подгонки.

Тукна особенно быстро понял новую систему. Он ходил между рабочими, почти не вмешивался в движения и только переставлял заготовки, если человек начинал путать стадии. В работе было особенно хорошо видно, за что Тукна когда-то получил своё имя. Тукна не мог придумать новый производственный процесс, зато прекрасно запоминал уже показанный порядок и замечал, где люди начинают его нарушать.

Шлемы мы тоже упростили до уровня, который можно