Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

от лишних вопросов. Значит, так. Никакой вычурности. Простой черный сюртук. Свежая сорочка, неброский галстук. Все пуговицы застегнуты. Чистота и скромность. Вы — деловой человек, а не щеголь с Невского.

Он ходил по своему кабинету, а я слушал, впитывая каждое слово.

— Войдете в кабинет только после приглашения. Поклонитесь. Не в пояс, как купец, но и небрежным кивком, как гвардеец. С достоинством. Руку Государь вам не подаст, и не вздумайте тянуть свою. На вопросы отвечайте стоя, если он не предложит сесть. Говорить — только когда к вам обратятся. И не жестикулировать!

Он остановился передо мной.

— Теперь — главное: в какой роли вам предстать перед императором. Государь не любит дельцов и устал от прожектеров. Вы должны быть ни тем, ни другим. Забудьте о прибыли, об акциях. Говорите только об Империи. Не «я хочу построить», а «России необходимо». Не «я разгромил бандитов», а «я счел своим долгом защитить подданных Государя». Превратите свою авантюру в государственный подвиг. Будьте докладывающим обстановку. Сухо, по фактам. Но… с верноподданническим чувством. Можно ввернуть фразу о мудрости его покойного батюшки, императора Николая Павловича, — Государь это ценит. Но не более того!

Затем он перешел к самой сути предстоящего разговора.

— Говорить будут о Маньчжурии. Ваш главный довод — не «давайте заберем», а «мы можем потерять». Упирайте на английскую угрозу. Государь не любит англичан после Крымской войны. Это — ваша главная карта. Но не говорите, что вы хотите возглавить поход. Представьте дело так, будто местные народы, измученные хаосом, сами ищут покровительства Белого Царя. Упомяните Великого князя, но вскользь, покажите, что вы не прячетесь за его спину, но цените. И, Боже вас сохрани, — он поднял палец, — не просите ничего! Ни денег, ни солдат. Вы должны не просить, а предлагать. Себя. Свое состояние и свой риск на алтарь Отечества.

Он подошел к окну, за которым сгущались петербургские сумерки.

— И помните, Владислав, — сказал он, не оборачиваясь. — Перед вами будет сидеть не просто человек. Перед вами будет сидеть Россия. И говорить вы должны с ней. Да поможет тебе Бог, — и он меня перекрестил.

На следующее утро я готовился к аудиенции, как к решающему бою. Безупречно вычищенный сюртук, белоснежная сорочка, туго повязанный галстук. В папку из тисненой кожи легли английские карты и переводы Кошкина. Внешне я был спокоен, как никогда. Но внутри все ходило ходуном.

Мы завтракали с Ольгой в почти полном молчании. Она, чувствуя мое напряжение, не задавала лишних вопросов. Когда я уже стоял в дверях, она подошла, поправила мне галстук и, поднявшись на цыпочки, перекрестила меня.

— Я буду молиться за тебя, — прошептала она. — Все время, пока ты будешь там.

В половине девятого, за полчаса до назначенного срока, я вышел из гостиницы и нанял извозчика.

— В Зимний дворец. К Салтыковскому подъезду.

Карета катилась по утреннему, морозному Петербургу. Город был великолепен. Дворцовая площадь, залитая восходящим летним солнцем, поражала своим простором и строгой, имперской красотой. В центре ее, устремляясь в холодное, высокое небо, стоял Александрийский столп — гранитная колонна с ангелом на вершине, разрезающая небо перед дворцом надвое.

Я смотрел на эту мощь, на это зримое воплощение государственной власти, и чувствовал себя песчинкой. И в то же время — частью этой силы.

Когда карета подъехала к подъезду, меня встретил караул. Я назвал себя дежурному офицеру, и тот, сверившись со списком, вызвал адъютанта для сопровождения. Меня пропустили.

Интерьеры Зимнего дворца подавляли своим великолепием. Бесконечные анфилады залов, блеск золота, холод мрамора, шелест шагов по натертому паркету. Флигель-адъютант вел меня по гулким, пустынным коридорам. Мы поднялись по Иорданской лестнице, и я, ступая по ее широким мраморным ступеням, невольно замедлил шаг. Я смотрел на массивные колонны из серого гранита, на расписанный плафон, на золоченые перила, и в голове вдруг возникли воспоминания о немой советской кинокартине «Октябрь» великого Сергея Эйзенштейна. Матросы лезут вверх по чугунным воротам… Матросы ломают высокие дворцовые двери… бегут по мраморным лестницам…

Интересно, — подумал я , — а ворвутся ли сюда через пятьдесят три года революционные солдаты и матросы? Побегут ли они вверх по этой самой лестнице, пачкая сапогами красные ковровые дорожки и случайно опрокидывая античные статуи? Будут ли мочиться в китайские вазы, не найдя в хитросплетениях дворцовых коридоров нужников?

Эта картина из другого, будущего, безумного мира была настолько яркой, что я на миг замер, пытаясь отогнать наваждение. Вся эта имперская мощь, казавшаяся сейчас вечной и незыблемой, была так хрупка, столь уязвима. И, возможно, именно я, с моими проектами и деньгами, был одним из тех, кто, сам того не зная, раскачивал ее фундамент, считая, что укрепляет его.

Флигель-адъютант провел меня через несколько приемных и наконец остановился у неприметной двери, обитой темной кожей.

— Государь Император примет вас здесь. Ожидайте.

Меня ввели в комнату и оставили одного. Это было, небольшое, уютное, почти интимное помещение. Стены были затянуты темно-зеленым штофом, у одной из них стояли от пола до потолка книжные шкафы из красного дерева со стеклянными дверцами. В центре — большой письменный стол, заваленный бумагами. В углу, у окна, выходившего на темную Неву, — пара глубоких вольтеровских кресел. Я понял, что это помещение — библиотека, одна из личных комнат Государя.

Я сел в одно из кресел, положив на колени папку с картами. И ждал. Время тянулось мучительно долго. Пятнадцать минут ожидания в этой гулкой, нервной тишине, нарушаемой лишь тиканьем бронзовых часов на камине, истязали нервы сильнее, чем любой бой.

Наконец, дверь бесшумно отворилась. Я вскочил.

Один за другим в помещение вошли четверо.

Первым — невысокий, но полный властной энергии Великий князь Константин Николаевич. За ним — уже знакомый мне генерал Игнатьев, с хищным, напряженным блеском в глазах. Следом — министр Горчаков, чье аристократическое, утомленное лицо было, как всегда, непроницаемо.

И последним вошел Государь Император Александр Николаевич.

Он был выше ростом, чем я ожидал. Стройный, в простом военном сюртуке без эполет, с роскошными бакенбардами и немного грустными глазами. В его облике не было ни капли той помпезности, которой я ожидал. Только спокойное, властное достоинство и бесконечная, глубоко затаенная усталость человека, на чьих плечах лежит тяжесть целой Империи.

Я поклонился, как учил Неклюдов, — сдержанно, но с почтением. Государь посмотрел на меня пронзительным, вопрошающим взглядом. «Кто ты? Что ты такое? Можно ли тебе доверять?» — казалось, говорили его глаза.

Император