Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Высочество, — сказал я, обращаясь к Константину Николаевичу и Игнатьеву. — Вопрос с командным составом решен. И это подводит меня ко второму, последнему пункту. Оружие.

Горчаков, только что откинувшийся на спинку кресла, снова напрягся и бросил на меня испепеляющий взгляд.

— Мне не нужны русские винтовки, — быстро продолжил я, упреждая его протест. — Я прекрасно понимаю, что это — прямая улика. Это немедленно свяжет руки и вам, и Империи. Но после недавнего польского мятежа на складах скопились тысячи трофейных штуцеров. Английские «Энфилды», бельгийские «Минье», австрийские «Лоренцы»…

Я сделал паузу, давая им осмыслить масштаб.

— Для регулярной армии, с ее требованием единообразия калибра, это — бесполезный, разношерстный хлам. Головная боль для интендантов и мертвый груз для казны. А для меня… — я посмотрел прямо на Игнатьева, — для меня это шанс вооружить моих людей хорошим нарезным оружием, которое невозможно будет связать с Россией. К тому же, часть подобного оружия я уже выкупил частным порядком, так что прецедент имеется.

Я снова повернулся к Великому князю, переводя разговор в плоскость взаимной выгоды.

— Я не прошу их даром, Ваше Высочество. Я готов выкупить все это «польское наследство» у казны. По остаточной, бросовой цене. В результате казна получит немедленную прибыль из ничего, армия избавится от головной боли и освободит место на складах, а я — получу то, что мне жизненно необходимо для успеха дела.

Я закончил говорить, снова переводя взгляд на Великого князя. Я видел, как Горчаков слушал мой последний аргумент — о продаже трофеев и пополнении казны — с новым, уже не возмущенным, а оценивающим выражением.

Великий князь Константин Николаевич бросил быстрый, вопросительный взгляд на канцлера. Это был ключевой момент. Если Горчаков выступит против, дело застопорится.

Князь Горчаков молчал несколько секунд, постукивая тонкими пальцами по столу. Затем он едва заметно, почти неохотно, кивнул. Я понял — он дал свое согласие. Идея была слишком хороша, чтобы от нее отказаться: избавиться от бесполезного хлама, пополнить казну живыми деньгами, и все это — без малейшего дипломатического риска. Моя авантюра вдруг обрела черты выгодной коммерческой сделки для Военного министерства.

— Николай Павлович, вы слышали, — тут же, не давая канцлеру передумать, произнес Великий князь, обращаясь к Игнатьеву. Его голос был полон энергии. — Прошу вас, займитесь этим лично. Подготовьте список подходящих офицеров… «отпускников», — он позволил себе легкую усмешку, — и организуйте для господина Тарановского «аукцион». Чтобы все было тихо, по форме и, главное, выгодно для казны.

Игнатьев, сияя, вскочил и щелкнул каблуками:

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! Все будет исполнено в лучшем виде!

Великий князь снова повернулся ко мне. Его взгляд был жестким, но в нем проскальзывало явное одобрение.

— Считайте, что разрешение вы получили, Тарановский. И на людей, и на оружие. А теперь — действуйте.

Я встал и молча, сдержанно поклонился. Сначала Его Высочеству, затем канцлеру и генералу и вышел из кабинета, тяжелая дубовая дверь бесшумно закрылась за моей спиной.

Идя по гулким коридорам Мраморного дворца, мимо ничего не подозревающих адъютантов, я пытался осмыслить произошедшее. Я был свободен. Но я получил не просто свободу. Я только что, за один короткий разговор, получил то, на что не мог и надеяться: и негласный мандат на войну, и кадровый офицерский костяк, и целый арсенал.

Петербургский гамбит был выигран.

Глава 21

Глава 21

Я вернулся в «Демут» под вечер. Ноги гудели от напряжения, но в голове стоял ясный, холодный звон. Встреча во Мраморном дворце, тяжелый взгляд великого князя Константина. Все прошло. Я поставил на кон всё и, кажется, выиграл. Выиграл право шагнуть дальше.

Я тихо отворил дверь в наш номер. В комнате было темно, лишь в углу, на столике у кресла, оплывал одинокий огарок свечи.

Ольга не спала.

Она сидела, закутавшись в шаль, и при моем появлении вскочила так резко, что стул за ней едва не упал. Лицо у нее было бледным, как бумага, глаза — огромными, темными и полными ужаса.

— Влад! Слава богу!

Она бросилась ко мне, вцепившись в мой сюртук.

— Что это было⁈ Куда тебя уводили⁈ Я видела, как он… этот Липранди… Я думала…

Я крепко обнял ее, чувствуя, как она дрожит всем телом. Прижал к себе, вдыхая запах ее волос. Медовый месяц, если это можно было так назвать, окончен.

— Тише, Оленька. Все хорошо, — сказал я, отстраняя ее и заглядывая глаза. — Все решилось.

Мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. Человек, вошедший в эту дверь, был уже не совсем тем, кто из нее выходил.

— Моим сибирским проектам… — я намеренно сделал ударение на этом слове, — дана высшая поддержка. Скоро я закончу тут все дела. И надо будет уезжать.

На ее лице отразилось облегчение. Не арестовали, не сослали — это было главным.

— Хорошо. Я… я соберу вещи. Я готова.

— Мы, конечно, уже обсуждали это, но… Но я должен спросить еще раз, — сказал я, стараясь вглядеться ей в глаза. — Ты уверена, что хочешь ехать со мной? Это не Петербург. Возможно, ты согласилась ехать в Сибирь, не подумав, будучи во власти эмоций. Я не хочу от тебя жертв. Путешествие в Сибирь — это будет тяжело, возможно, даже опасно. Ты все еще можешь остаться…

Прекрасные черты лица Ольги вдруг исказились. В ее глазах не было ни тени сомнения, только твердая, взрослая решимость.

— Влад, я твоя жена. Мое место — рядом с тобой. Будь то Сибирь или любое другое место, куда приведет тебя твой путь. Я поеду. Я готова. Я твоя, твоя целиком.

По щекам ее текли слезы.

— Дорогой мой, любимый. Я не смогу больше выносить разлуку с тобой. Пожалуйста, не оставляй меня! Я поеду куда угодно, лишь бы с тобой.

Я с облегчением выдохнул, но она не отпустила мой взгляд.

— Но я знаю, что Сибирь — это не конец, — тихо добавила она.

Я замер.

— Ты думал, я не понимаю? — она горько усмехнулась.

Я смотрел на свою хрупкую жену и не мог вымолвить ни слова.

— Ты возьмешь меня с собой? — ее голос прозвучал неожиданно твердо. — В Сибирь я поеду — это мой долг. Но сейчас я прошу тебя о милости. Ты возьмешь меня дальше?

Я смотрел на ее тонкие пальцы, сжимавшие мою руку, и