Дубликат - Леонид Жилеев

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна.

— Зря ты мне это отдал. Спасибо, конечно, и мне его не хватало, и он был нужен, но всё равно зря. Ментор и эмоциональная матрица уже почти восстановились и без него, а тут ты со своим подарком — и они откатились назад, и мне опять начинать всё почти сначала.

Ольга рассказывает, а на меня накатывают воспоминания, как видеоиллюстрация к её рассказу.

Ольга и все пионеры стояли на площади и смотрели, как я… Стоп! Это не я! Я всё помню, но это не я! В тот момент я только что осознал себя внутри циклов, и у меня как раз тогда же начал просыпаться доступ к чужой памяти. Я ещё не умел управлять чужими воспоминаниями, и они приходили ко мне ночью в виде кошмаров. В них, в этих кошмарах, страдал не я, а страдали от меня. Самое главное — то, что Мику была права вчера: в этих кошмарах я действительно получал доказательства своей уникальности, получал от чужих страданий и смертей, которые только и убеждали меня в том, что один лишь я действительно существую, если могу раз за разом уничтожать местных обитателей. Самое простое — я мог… Нет, неважно, что там в моих кошмарах происходило. Когда примитивное физическое насилие надоело, я начал запугивать, а уже в конце — изобретательно убивать. А все прочие аборигены либо делали вид, что ничего не происходит, либо просто стояли и смотрели. И не могли ни вмешаться, ни убежать, ни даже просто заплакать — не позволяли жёстко заложенные ограничения. Жуткие сны: всё видеть и не иметь возможности вмешаться.

Первой в этом лагере не выдержала вожатая-ментор: Ольга Дмитриевна открыла рот и свернулась, вступив в противоречия с заложенными алгоритмами; второй вылетела Оля — эмоциональная матрица: просто пискнула и тоже закуклилась от ужаса увиденного; и осталась только монитор узла, обычно глубоко спрятанная, — тоже Ольга Дмитриевна, полноценная личность, одновременно являющаяся частью системы. Не знаю, как это сочетается — полноценная личность и часть системы, а Ольга расшифровывать отказалась. Связь с системой не дала ей сойти с ума, но и не дала действовать, и Ольга только стояла и смотрела, транслируя информацию в систему. Так и умерла последней, выполняя функции передатчика.

— Я не пойму. Ну можно же было снять ограничения эти ваши после первого же случая.

— Думаешь, это так просто? Это не тумблером щёлкнуть или пару операторов дописать, здесь же всё живое, этому прорасти и вырасти надо. Вот и прорастало, а ты… Нет, не ты, конечно, но очень похожий на тебя пионер в это время шёл по лагерям, вырезая в них всех, или если не мог дотянуться, то почти всех. Сперва мы научились плакать, потом — уговаривать, потом — убегать, а теперь в системе нет запрета и на убийство, особенно таких, как ты. Только человеческие, исключительно внутренние правила и ограничения — то, что закладывается в процессе воспитания.

Сидим целый час и разговариваем: Ольга выговаривается мне, я рассказываю свою историю Ольге. Как-то незаметно стал звать её по имени.

— То есть, общаясь с вожатой, нужно помнить о её множественной личности? Психиатры тут не пробегают, Оль?

— Не множественной — личность одна, но просто в разных режимах функционирует. Пионеры видят вожатую, которая заставляет их жить по законам пионерии, сама любит полениться, не очень любит думать и почти не способна действовать самостоятельно, предпочитая следовать инструкциям; о здешнем мире не знает ничего. Выше вожатой по рангу — эмоциональная матрица. Логика у неё где-то в самом низу, но неплохо развита интуиция, эмпатия, ну и чувство красоты, конечно. Обычно спит; подключается, когда вожатая не может справиться с чем-либо силой инструкций и логики. Ну и я, которая в идеале вообще не должна проявляться — только в исключительных случаях. Упрощённо выглядит это так, как если бы у вожатой внезапно проявлялись новые способности. И вот первые две восстанавливались, а тут ты с этим значком. Он, конечно, поможет потом, но сейчас они откатились назад, так что придётся мне пока отдуваться. А ведь я должна только отслеживать, оценивать, сортировать информацию и отправлять между циклами то, что посчитаю важным, в систему. И вот исключительный случай наступил — и что? Я только отслеживала и оценивала, а могла бы спасти всех. Знаешь, какие были пионеры? А теперь они скатились назад при регенерации и сейчас едва на стартовом уровне.

А под конец уже разговора Ольга меняет тему.

— Ты понимаешь, что у вас с Мику перспектив никаких? Она ещё не готова осознать себя и, даже опираясь на тебя, будет откатываться каждый цикл к нулю, и тебе придётся каждый же цикл создавать её заново, и каждый раз результат будет обманывать твои ожидания, потому что каждый раз она будет другая. Циклов на десять-двадцать бы попозже, чтобы хоть что-то начало сохраняться.

— И что же нам делать?

— Не знаю. Просто не знаю, и даже с ресурсами системы тебе не помощница. Если бы можно было помочь — помогла бы. В любом случае у тебя не получится дождаться Мику здесь. Между циклами в узлах остаются только мониторы, и, так или иначе, ты покинешь лагерь. Ладно, заболтались мы — иди к своей Микусе, а то она обижаться начнёт. Если опоздаешь, ссылайся на меня, пусть на меня обижается.

Мику уже в музыкальном кружке. Сидит в углу на откидном стуле и что-то рисует в своей тетрадке — растительный орнамент какой-то. Я подтягиваю поближе к Микусе винтовую табуретку, сажусь лицом к девушке и начинаю мучить гитару. Я играю примерно с таким же качеством, как Мику рисует, но что делать, если каждому из нас так легче думается? Думаем мы сейчас об одном и том же, и были бы мы действительно в пионерском лагере, мы бы обменялись адресами, пообещав писать друг другу каждый день. Бумажные письма писать, да. Ни разу в жизни не писал бумажных писем. Мику бы осталась заканчивать школу в СССР, я бы поступал — не знаю куда, но так, чтобы учиться поближе к Мику.

Далеко на юг, отсюда не видать,

Среди жёлтых пустынь, где нечего ждать.

Что же нам с тобой делать, Мику-моя? Чудеса тут если и бывают, то жестокие. Вариантов три: уехать на автобусе, уплыть одному и уплыть с девушкой; целей — одна: сделать так, чтобы было лучше