Дубликат - Леонид Жилеев

Там живёт существо — не орёл, не шакал,

Загадочный зверь под названьем тоска.

— Сенечка, прекрати, а то я сейчас заплачу.

И он плывёт через стекло, его движенья легки,

И мне не нужно ничего, я без ума от тоски.

То есть я сейчас должен что-то сделать не для той Мику, которую я знаю, а для той, что начнёт проявляться циклов через десять-двадцать, со слов Ольги. И которая будет абсолютно другим человеком, у которого общего с нынешней Микусей будет только организм да имя. Не лучшим человеком, не худшим — другим; скорее всего, очень хорошим, но другим. Поэтому я должен сделать что-то такое, что отложится пусть в её подсознании, в мышечной памяти, в эмоциях, раз уж я не могу убрать её страх перед старым лагерем.

И, задыхаясь, я загадочному зверю шепчу:

Я не хочу, я не хочу…

Угу, вот, кажется, так. Осталось только решиться и объявить. Но тут Мику-моя не выдерживает издевательств над инструментом и отбирает у меня гитару. Смотрит на меня, тоже хочет что-то сказать, тоже не решается, а вместо этого сама начинает перебирать струны. Да, встаём на паузу и получаем удовольствие. Стоп, а я ведь знаю эту мелодию, и когда-то даже пытался переводить слова. Дожидаюсь припева и негромко пою:

Пыль на ветру,

Все они лишь пыль на ветру.

Мику обрывает мелодию, смотрит на меня, кивает и начинает сначала, только уже со словами и на языке оригинала.

Вот у кого нюх на музыку, так это у Алисы: куплет ещё не закончился, а она уже здесь. Смотрит, слушает, потом берёт вторую гитару и командует:

— А ну, пошли на веранду.

На веранде всё это исполняется несколько раз. Сперва мной и Мику и на английском, потом Алиса начинает подыгрывать, потом я начинаю петь припев на русском, и на четвёртый раз мы с Мику поём на английском, а припев — мы втроём на русском.

— Мику, нам нужно в столовую.

Это Лена пришла Мику звать.

— …Мне очень понравилось. А русские слова есть?

— Это к Сеньке, он может, — это уже Алиса.

— Алиска, я тебе смысловой перевод дам, а уж над рифмой и размером сама думай, я в тебя верю.

Тут же набрасываю текст, как я его запомнил, и отдаю Рыжей, а сам иду в столовую помогать Мику.

После обеда Ольга отправляет нас с Мику за земляникой. Ну да — пользуясь хорошими отношениями с вожатой, я договорился ещё с утра, ещё перед музыкальным кружком. «Делайте там что хотите, но в шестнадцать ноль-ноль две корзины земляники должны стоять в столовой».

Наводим с девочками порядок в столовой, отпускаем Лену, а сами берём там же, в столовой, два красных пластмассовых ведра и отправляемся на остров.

— Сенечка, это ты вон туда каждый раз убегаешь?

Мику устроилась в изгибе берёзового ствола и смотрит на мост. Точнее, это я устроился спиной в изгибе берёзового ствола, а Мику уже устроилась в моём изгибе. «Сенечка, так удобно, ты бы знал!» Не знаю, как Мику, но верю, что ей удобно. Ну а мои шаловливые ручонки повторяют свой вчерашний путь; губы, впрочем, тоже. Нет, ну удобно же, тут я с Мику-моей согласен. Но уже полчетвёртого — пора в лагерь.

— Микуся, а ты не хочешь на этот раз составить мне компанию?

Вот и сделал девушке предложение. Пусть я и не смогу ей ничего больше дать, кроме волнующего приключения, но даже это лучше бесполезного просиживания двух недель в музыкальном кружке.

— Я думала, не решишься, и уже собиралась тебе толстые намёки делать. Знаешь, Сенечка, я как-то сегодня утром проснулась и поняла, что поверила тебе, твоей правде. И если уж ты говоришь, что я всё забуду уже в эту субботу и начну заново, то эти два дня я хочу быть рядом с тобой и хочу помочь своему любимому человеку.

— И тебе не страшно, не обидно?

— Страшно. Немного. Но ты же говоришь, что я просто усну и во сне мне всего лишь сотрут память; а то, что обидно, — я надеюсь, что когда-нибудь та, другая я, всё равно всё вспомнит! И вообще мы вместе ещё сегодня, и завтра, и послезавтра! Нам кто-то подарил целую неделю счастья! Сенечка, люди, может, за всю жизнь столько счастья не получают и при этом живут до ста лет! Представляешь — живут сто лет, и ни дня счастья, а я, получится, была счастлива целую половину жизни! И ещё, Сенечка, я хочу, чтобы ты не грустил, чтобы ты, когда будешь вспоминать обо мне, всегда улыбался, вот! Журчащий Ручей всё сказала!

Девушка, которой осталось существовать два дня, уговаривает меня не огорчаться этому факту.

— Коробка на Голове услышал Журчащий Ручей. Но нам пора возвращаться к нашему каноэ, иначе Большая Панама снимет скальпы с нас обоих, причём пять раз подряд.

Сталкиваю лодку в воду, запрыгиваю сам, сажусь на вёсла, и понеслась работа: занос, разворот лопасти, ввод, проводка, вынос, занос, разворот, ввод, проводка, вынос… И так двадцать раз в минуту, стараясь не плескать и не разбрызгивать воду. Мику сидит на кормовой банке, а по дороге туда сидела на носу, и откровенно разглядывает меня.

— Сенечка, ты просто какой-то механизм.

— Как романтично! Любимая девушка обозвала меня железякой.

— Нет, я в хорошем смысле. Приятно посмотреть, как ты гребёшь. Очень красиво и ни одного лишнего движения.

Ну да, я долго готовился к этому шоу. Навык — его не пропьёшь.

— Хочешь, рубашку сниму?

— Нет-нет, Сенечка. Не искушай меня, а то влюблюсь второй раз.

— Второй? А когда в первый раз было?

Вообще-то шутил, а Мику отвечает серьёзно:

— Знаешь, в первый же твой день, когда ты внезапно зашёл ко мне в кружок и замер в дверях. Ты, Сенечка, стоял и так холодно смотрел на меня, что я даже испугалась, а потом я разглядела в твоих глазах растерянность и удивление: «Что это она тут делает?» — а потом ты пообещал заходить так часто, что ещё надоешь. А поняла я это про себя на следующий день, когда ты пришёл с обходным, и всё, что я тогда смогла из себя