Дубликат - Леонид Жилеев

— Жалко, что она ничего не помнит, и вообще это не та Алиса. А то бы я над ней поприкалывалась. Сенечка, а там, в твоей правде, у тебя было что-то с девочками?

— Очень хочу соврать, Мику, но было.

— А со мной, то есть с той мной, тоже?

— Нет. Вот с той тобой не было. Ты так бесила меня своей болтовнёй, что я старался избегать тебя. И четыре дня назад-то к тебе зашёл только чтобы пересилить самого себя, чтобы доказать себе, что я могу что-то изменить.

— Сенечка, спасибо, это замечательно. Я совершенно не ревную тебя к другим девочкам, но вот к самой себе… Не знаю, что бы сделала с соперницей. Смешно, да?

Мы доходим до спуска в шахту, я прыгаю первым, потом ловлю Мику. На секунду она прижимается ко мне, и эта секунда растягивается в бесконечные минуты.

— Надо идти дальше.

— К сожалению, да.

В шахте сперва сворачиваю к забою — есть у меня там дела. Забой Мику нравится: эти слабо фосфоресцирующие зеленоватые глыбы производят впечатление. Не знаю я, что здесь добывали и что это за минерал, но, пока Мику играет в геолога, пытаясь фомкой отколоть маленький кусочек, я при свете второго фонаря собираю из камней пирамидку, в основание которой укладываю записку. Такую же записку, как и в предыдущих лагерях: моё имя и число циклов после побега. Ну а попутно делаю ещё находку, которая отправляется к предыдущей в пару в тот же карман.

Всё, последний переход — под кочегарку.

— Знаешь, Сеня, я всё думаю о том твоём пионере — ну, у которого девочка потерялась, и он с ума сошёл. Он ведь не из-за Жени всех убивал, ты знаешь. Ну, может, сначала и из-за Жени, в самом первом лагере, а потом — нет. Он такой же, как ты, ты понимаешь это?

Я даже спотыкаюсь от неожиданности.

— Нет, Сенечка, это так. Ты тоже всё время сомневаешься, что существуешь на самом деле и что мы существуем на самом деле. Только ты делаешь так, чтобы увидеть, как люди вокруг тебя что-то делают, чего ты не ждёшь, и лучше — хорошее. И для этого сам делаешь им хорошее, чтобы подтолкнуть. Даже если шутишь над нами, то никто всерьёз не обижается. А ему для того же нужно было кого-то убить. И чем дольше и тяжелее этот кто-то умирал, тем больше тот пионер доказательств получал, что он сам — живой.

Ну спасибо, Микуся, приложила.

— Не обижайся, Сеня, но вот сделай ты в самом начале шажок не туда — и ты бы стал таким, как он. Мог стать, наверное. Как же всем повезло, Сенечка, что ты есть такой, какой есть, что ты такого шага не сделал — нет, я думаю, и не смог бы сделать, ты всё-таки любишь нас, это же чувствуется. Сенечка, а меня ты любишь?

И вот я, припёртый к стенке, признаюсь в любви к девочке-однодневке, признаюсь прямо перед деревянными воротами в помещение под кочегаркой. Мы очень долго целуемся, превратившись в двойную скульптуру, но когда-то всё заканчивается. Первой в себя приходит Мику.

— Шурик.

— Где Шурик?

— Мы же пришли за Шуриком. Надо его найти.

— Жаль. Но ты права.

Шурик оказывается на своём месте, и справиться с ним совсем не трудно, в сотый-то раз. Как и положено, после порции бреда про голоса он бросается на меня с железякой в руках, но у меня уже всё отрепетировано. Надо только вовремя сделать полшага в сторону, поставить подножку, зафиксировать упавшего кибернетика и подождать, пока он не будет готов к диалогу. Участие Мику в беседе (ну как участие — два слова моих и двадцать два слова Мику, глаза пациента при этом начинают закатываться) значительно ускоряет процесс. Наконец к Шурику возвращается вменяемость или хотя бы призрак вменяемости, и мы через Генду возвращаемся на поверхность.

Жара, давившая на лагерь двое предыдущих суток, так и не отступила, но, по крайней мере, слепни, кормившиеся с пионеров весь день, на ночь попрятались. Шурик отправляется к себе, удивлённо оглядываясь, — он, как и всегда, ничего не помнит; по его словам, он утром вошёл в старый корпус и почему-то сразу оказался вечером на площади.

— Посидим? Что-то утомила меня эта экспедиция.

— Посидим, Сенечка.

Мы устраиваемся прямо на траве в тени от памятника, и как-то незаметно Мику оказывается у меня на коленях и прижимается ко мне. Мои губы начинают изучать её ухо, постепенно опускаясь к мочке, и перебираются с уха на шею, а моя рука, независимо от моего желания, заползает к Мику под футболку.

— Сенечка, а знаешь, чего я сейчас хочу? Нет, руку оставь на месте.

Мику лукаво улыбается.

— Я хочу, чтобы мы оказались чистыми, свежими и приятно пахли. Должна же я дать задание своему любимому, чтобы он его исполнил?

— Пойдём к умывальникам?

— Холодно.

— В баню? Кто её откроет и кто её натопит?

— Холодно, дурачок.

— В спортзал? Там есть душ.

— Совсем замёрзла.

Мику капризно надувает губки и делает вид, что обижается.

— На пляж?

— Очень тепло.

— На пристань?

— Сеня, ты почему так долго надо мной издевался? Мог бы и сразу сказать.

Мику изворачивается и не даёт мне ответить, затыкая мне рот поцелуем. И наш первый раз у нас случается на всё ещё тёплой палубе дебаркадера после того, как мы, искупавшись и действительно смыв с себя подземную грязь, дневной пот и усталость, выбираемся на неё из воды. Чуть позже Мику лежит головой у меня на плече, а мы, два придурка, мы смеёмся чуть ли не в голос, прерываясь на поцелуи. Начинается смех с того, что кто-то из нас — кажется, я — говорит, что главное сейчас — не утопить одежду, а другой начинает расписывать во всех подробностях, как эта одежда будет уплывать вниз по течению, а мы будем голые вылавливать её из реки. А потом мы прекращаем тратить время на смех и переходим к более приятным действиям. Но когда голова Мику снова оказывается у меня на плече и у нас получается отдышаться, мы опять вспоминаем про одежду и опять разряжаемся в смехе.

— Надо идти.

— Надо, Мику-моя.

— Но я не хочу.

— И я не хочу. Знаешь, если бы я каждое утро первое, что видел, — это ты, то какое бы это было счастье.

— Знаю, Сенечка. Встаём?

— …

Мы одеваемся и идём к домикам под небом, в котором уже угадываются признаки близкого утра. Уже слышно, как возятся