Дубликат - Леонид Жилеев

— А я кричал?

— Нет, Сеня, ты тихо говорил, но можно же кричать и тихо.

В итоге делаем так: Мику идёт к себе — переодеться для леса, чтобы не пачкать форму; я по той же причине иду с протянутой рукой к вожатой, и встречаемся у Мику в кружке.

— Ольмитревна, не дайте пропасть, дайте во что переодеться, а то форму жалко.

Ольга улыбается: похоже, она не обиделась на меня за эту проверку. И это здорово: мне было бы неприятно, если бы мы с ней поссорились.

— Успокоился, скандалист? Пойдём на склад.

Предназначенный для меня Славей спортивный костюм так и лежит на прилавке. Забираю его, забираю кеды — и всё это под грустную Славину улыбку. Смотрю ей в глаза и только чуть пожимаю плечами: прости меня, Славя, но увы. Славя повторяет мой жест и кивает. Я не знаю, почему и что её остановило, но, кажется, бульдозер больше не будет делать попыток — как и обещала Мику.

А я, переодевшись в домике, отправляюсь в музыкальный кружок, чтобы расстаться с японкой.

— Мику, помнишь, вчера я обещал не врать тебе? Так вот, я не уверен, что сейчас сдержу своё обещание. Правду я тебе расскажу, а вот истину я и сам не знаю. Начнём с того, что по вашему календарю мне сейчас всего семь лет…

Кажется, только в русском языке «правда» и «истина» означают разные понятия.

— …Всего семь лет, а по моему календарю мне или двадцать семь, или двадцать девять с хвостиком — смотря как считать.

Устный рассказ о моих двадцати семи или двадцати девяти с хвостиком годах занимает много времени, даже если очень ужать первые двадцать пять лет моей биографии, но Мику, оказывается, умеет не только болтать, но и слушать. Не перебивая, только задавая иногда уточняющие вопросы и поддерживая меня лёгкими пожатиями руки в особо трудных моментах.

Так и гуляем до обеда по тропинкам той части леса, что оказалась на территории лагеря, имитируя поиски Шурика. Вот, кстати, о Шурике.

— Сенечка, ты хочешь сказать, что знаешь, где сейчас Шурик, и мы не там ищем? Получается, что мы просто так гуляем?

— Микусь, я знаю, где окажется Шурик поздно вечером, тогда и пойду за ним. А сейчас его искать бесполезно, я пробовал неоднократно, зная все входы и выходы, — бесполезно. Так что, выходит, гуляем. Ну и беседуем без лишних ушей — я и так странным считаюсь, а уж узнай все… Дурдома здесь нет, но внимания к себе я тоже не хочу.

В конце концов полная и бесстыдно честная версия моей биографии оказывается выложенной на тарелочку перед руководителем музыкального кружка. Сейчас меня взвесят, измерят и отправят подальше. Или, как вариант, вежливо поблагодарят и под благовидным предлогом уйдут сами. А я уплыву через три дня — хотел что-то изменить, но опять уплыву дальше. Может, это и к лучшему. Чёрт, но мою руку не отпускают, за мою руку продолжают держаться.

— Сенечка, во сколько мы пойдём за Шуриком?

— Мы?

— Конечно, мы! Я не хочу пускать тебя туда одного. В шахте может быть опасно, и я должна быть там, рядом с тобой, чтобы помочь!

И возражения не принимаются. А я вижу ещё одну сторону Мику, которая молча смотрит мне в глаза и только чуть качает головой вправо-влево. Мол, не вздумай мне запрещать. Ну что ж, в конце концов, сколько лазил по шахте — ничего не случалось.

— После ужина, часов в восемь-девять. Ты, главное, к Шурику вперёд меня не суйся.

— И, Сенечка, про то, что ты рассказал. Я тебе верю, но это просто в голове не укладывается. Я всё запомнила и тебе потом ещё вопросы задам, когда уложу это в голове. Но один вопрос я задам сейчас, можно?

— …

— Сенечка, скажи: вот ты говоришь, что прожил больше ста одинаковых недель в одинаковых лагерях с одинаковыми людьми. Мы тебе не надоели?

— Да, где-то сто недель по кругу в одном лагере, и остальные — в разных. Это то, что я помню. Нет, не надоели. Если бы надоели, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Я бы тихо прожил по календарю цикла, а именно сейчас валялся бы на пляже с нашими бандитками. Знаешь, иногда кажется, что вас гоняют по кругу, как склеенную кольцом ленту или заевшую пластинку. А потом мелькнёт что-то живое в вас — вот как сегодня утром Ульянка поблагодарила или как Ольга на меня сегодня обижалась. И понимаю, что вы живые, и я сам живой, раз вы живые. Благодаря таким моментам и не надоели.

— Сенечка, но это получается, что ты каждую неделю прощался, то есть прощаешься с близкими людьми навсегда, потому что через неделю это окажутся уже другие люди, а не те, с которыми ты расстался. Похожие, но другие.

— Да, Мику, именно так. Привязываюсь к людям — когда больше, когда меньше.

— Бедный ты мой Сенечка, это, наверное, как хоронить друзей. И ты всё равно каждый раз начинаешь заново — тебе плохо потом, но ты всё равно начинаешь заново. Я тебя лучше понимать начала, спасибо, и мне этот новый Сенечка нравится ещё больше. Сенечка, теперь у меня ещё больше вопросов, так что скучно тебе вечером не будет.

— Ты хочешь сказать, что я тебя не отпугиваю?

— Дурачок. Говорит, что на одиннадцать лет меня старше, а всё равно дурачок.

Дальнейший день почти не откладывается в памяти. Уклоняюсь от Ольги — не хочу сейчас с ней общаться; докторша традиционно просит подежурить в медпункте — соглашаюсь. Общаюсь в медпункте с посетителями.

— Семён, — пауза. — У вас с Мику всё хорошо?

— Когда прощались, было всё хорошо, а что такое, Лена?

— Ничего, — снова пауза. — Мику пришла, сказала, что ей нужно подумать, и ушла в кружок. Я заглянула, а она там на рояле что-то печальное играет и, кажется, плачет. Семён, если тебе нужно извиниться, то беги туда, я за тебя подежурю.

— Лена, Мику действительно нужно подумать, и она просила меня не мешать. И мы не ссорились, если ты об этом.

Лена уходит — не знаю, успокоенная или нет, — но уходит, а через десять минут прибегает Ульяна. С Ульяной отношения, после того как помирились, пришли в норму, и свою долю доверия от Ульяны я получаю.

— Ульян, а расскажешь, за что ты взъелась на меня в мой первый день? Ведь не за то, что