Дубликат - Леонид Жилеев

— Как скажешь. Но я тебе сейчас скажу. Мику, ты — чудо. Ты знаешь это?

— Спасибо, Сеня. И до завтра. Иди в библиотеку, делай своё чёрное дело.

— Как ты…?

— Очень просто. Утром ты про библиотеку мне сам сказал, а за ужином я по твоему виду догадалась, что ты что-то придумал, но ещё не делал. После ужина тебе некогда было — остаётся только сейчас, после дискотеки. Я с тобой не прошусь, потому что буду тебя отвлекать, хотя очень хочется. Расскажешь завтра, как всё прошло.

— Понятно: «Элементарно, Ватсон». Спокойной ночи.

Пытаюсь притянуть Мику к себе и поцеловать, но она со смехом легко уворачивается и уже из дверей отвечает:

— Спокойной ночи.

И я уверен — темно, но я уверен, что я разобрал, как она одними губами произносит: «Любимый».

Стараясь не отсвечивать, иду по аллее, особенно осторожно иду мимо своего домика — свет горит, значит, Ольга уже внутри; надеюсь, что она заснёт до моего прихода. Ныряю в лес и по тропинке выхожу прямо к библиотеке. На дорожке, ведущей от эстрады, — чья-то тень. Шарахаемся друг от друга, потом я — по гитарному силуэту, а она — уж не знаю по чему, но узнаём друг друга.

— Вредина, ты меня заикой оставишь.

— Ничего, тогда мы с тобой точно группу организуем. Будет называться «Два заики».

— Ага, «Два зайки» она будет называться.

— Я не спрашиваю, что тебе нужно ночью в библиотеке. Но если хочешь, могу покараулить. Бесплатно, из альтруизма.

— Я оценил, но если попадусь, так уж пусть я один.

Алиса сама достаёт ключ из отдушины, вручает мне и растворяется в тени, слившись с кустами. Я вставляю ключ в скважину: странно, но дверь открыта. Опасаясь нарваться в таком случае на Женю, осторожно захожу внутрь: нет, спящей Жени за столом не видать. Не включая свет, но уже смелее подхожу к её столу, беру карандаш — педантичная Женя держит канцелярию в идеальном состоянии, — подхожу к стеллажу, нахожу нужную страницу в Шопенгауэре и ставлю там свою метку. Так, дело сделано. Возвращаюсь к столу, возвращаю карандаш обратно в стакан, поворачиваюсь к выходу и тут замечаю свернувшуюся калачиком в кресле девушку. Женя! Нет, не Женя — Ульяна. Снова жёсткая сценарная конструкция: день третий, Ульяна, библиотека. Чёрт его знает, наверное, нужно было всё оставить как есть, но я делаю очередную глупость. Выхожу из библиотеки на цыпочках, чтобы не разбудить Ракету, прячу ключ и возвращаюсь назад.

Несколько раз пытаюсь разбудить Ульяну — бесполезно. А потом, мысленно ворча: «В каждом цикле подобное происходит, сколько можно, господа-товарищи сценаристы», беру её на руки. На самом деле это очень приятно. Я вырос один, но очень часто здесь при общении с Ульяной у меня было чувство, что где-то у меня есть рыжая младшая сестрёнка. Вот и сейчас я всего лишь беру воображаемую заигравшуюся сестрёнку на руки, чтобы отнести её в кровать.

Ульяна, как будто того и ждала, сразу обхватывает меня за шею, причём и не думая просыпаться. Интересно, что живого человека тащить легче, чем, скажем, мешок с сахаром того же веса, поэтому, избегая аллей и площади, именными тропинками несу Ульяну к её домику, не делая перерывов на отдых. К счастью, примерно на половине дистанции меня перехватывает Алиса — оказывается, она знала об епитимье, наложенной вожатой на Ульяну, и, не обнаружив соседку в домике, пошла в библиотеку. Ульянку ей нести, конечно, тяжело, но, по крайней мере, она следит, чтобы мы никому не попались на глаза, и не даёт веткам поранить меня с Ульяной.

— Ну ты даёшь, Сенька. Я думала, что ты тихо растворишься.

— Почему? На меня, конечно, злятся, но ничего плохого не сделали. А что с ней? Добудиться не могу.

— Да, бывает с ней такое. И кошмары при этом бывают — кричит она во сне и плачет, а утром ничего не помнит. Но сейчас вроде просто спит, без кошмаров. Ты только смотри, никому не говори, а Ульянке и про кошмары не говори.

— Ты меня или за болтуна, или за дурака держишь. Всё будет нормально.

Заношу Ракету в домик, укладываю на кровать, Алиса очень аккуратно снимает с неё босоножки и начинает развязывать галстук. Мне здесь делать больше нечего.

— Всё, пока. Надеюсь, Славя уже подмела площадь, и мне красться не придётся — надоели мне приключения.

Алиса выходит на крыльцо проводить меня.

— До завтра. И считай, что половину долга ты выплатил, а какую — сам решай.

Теперь — к умывальнику, там поплескаться и смыть пот (жара как придавила после линейки лагерь, так после заката и не подумала отступить), прополоскать рот, раз уж порошок не взял, и домой.

— Семён, где ты был?

— Всё хорошо, Оль, покурить выходил.

— А, молодец, что на крыльце не куришь, а то всё в домик затягивает.

И повернулась на другой бок, так что мне пришлось поправлять на ней сползшую простыню.

Интересно, утром Ольга этот диалог вспомнит?

IV. Реанимация

Утро начинается с чрезвычайного происшествия: Ольга Дмитриевна — этот капитан корабля «Совёнок», этот хранитель распорядка дня и воспитатель порядочных пионеров, — забыв вчера завести будильник, умудряется банально проспать пробежку. Я просыпаюсь без будильника и лежу, жду звонка: сперва не открывая глаз, потом — разглядывая потолок, потом мне это надоедает, и я поворачиваю голову в сторону спящей Ольги. Вот, спрашивается, зачем я вчера её заботливо укрывал простынёй, если эта простыня опять лежит скомканная на самом краю кровати, а Ольгины выпуклости и впуклости декоративно прикрыты ночнушкой. «Ох ты, горе моё», — ворчу про себя и перевожу взгляд с выпуклостей вожатой на часы. Ага, пора вставать. Встаю, стараюсь максимально бесшумно одеться, укрываю Ольгу простынёй (а я, кажется, подружился с вожатой, первый раз в этой жизни), забираю свои мыльно-рыльные и выхожу на крыльцо.

Выхожу на крыльцо и жду утренний холод, но его нету: солнце едва встало, но уже жарко; Слави не видать — может, она тоже проспала, я не знаю. В любом случае дожидаться никого я не намерен, будить Дмитриевну тоже не входит в мои обязанности. Я же не знаю, вдруг она и не собиралась сегодня бегать, вдруг она решила к естественному образу жизни — в треугольник «кровать-шезлонг-пляж» — вернуться? Когда прохожу мимо вигвама номер тринадцать, на крыльцо выходит Журчащий Ручей, тоже с полотенцем на плече.

— Доброе утро, Сенечка. А я с тобой, можно?

Гм. Мику будет обливаться до пояса холодной водой? Какая интересная мысль.