Дубликат - Леонид Жилеев

Мику сегодня утром ведёт себя так, будто и не было интригующего вчерашнего вечернего разговора — забыла, что ли? Ну а я что? Я молчу об этом, захочет — спросит, а всё, что мне нужно знать, мне и так или расскажут, или я сам увижу. Пробегает одинокая Славя — искоса глянула на нас, кивнула и даже не остановилась.

— Знаешь, Сенечка, я вчера со Славей разговаривала, пока ты с Ольгой Дмитриевной танцевал. В общем, Славя больше не будет к тебе приставать.

— Мику, неужели вы ещё и…

— Нет-нет, Сенечка, Славя сама подошла, сама извинилась и сказала, что ошиблась, что она думала, будто дама — это…

Мику прерывается и резко меняет тему. Вот оно!

— Помнишь наш вчерашний разговор? Я всю ночь думала, пока не уснула, а потом утром проснулась — тоже думала, а потом услышала, как ты из домика вышел, и решила, что лучше сейчас тебя спросить, а то никогда не соберусь.

Мику волнуется, её даже потряхивает. Я подхожу и хочу взять её за руку, чтобы успокоить, как делал это вчера, но она отдёргивает руку и продолжает:

— Не сейчас, Сеня. Я так и не смогла придумать, как задать тебе этот вопрос иначе, но, в общем… Кто ты такой?

И смотрит непонятно. Со страхом? Нет, непонятно.

— Мику, и как я должен ответить на этот вопрос?

— Как хочешь, Семён. Если не ответишь, это тоже будет ответ.

Да какого чёрта? В дурку меня отсюда всё равно не увезут: нету здесь дурки. В любом случае Мику мой ответ оттолкнёт — и либо не понравится, либо испугает, либо она мне перестанет верить. И все эти варианты меня печалят, но это, наверное, правильный выход. Тогда я смогу послепослезавтра уплыть отсюда на лодке, не особо огорчив японку. Да и врать не хочется, и не можется, кстати. Не хотел уплывать, но придётся, придётся.

— Мику, ты хитрая, ты задала такой вопрос, на который чтобы ответить, нужно рассказать всё. Помнишь, вчера я обещал не обманывать тебя?

Хочу ещё продолжить, но на сцене появляются Рыжие. Ну да, Лены нет, Лена же спит до завтрака, и я только говорю Мику: «После завтрака — у тебя в кружке».

— Привет, засони.

— Доброе утро, Алисочка, Ульяночка.

— Пф. Привет, Микуся и Сенечка. Вы знаете, что вас теперь иначе не называют?

— Ах, Алисочка, ну что ты за глупости говоришь? Пусть как хотят, так и называют.

— Нет, если бы вас поодиночке называли — одну Микуся, а другого Сенечка, — то всё было бы нормально, хотя Сеньку звать Сенечкой — это, конечно, перебор. Но про вас говорят именно так: «Микуся и Сенечка», «Сейчас придут Микуся и Сенечка», «Это места Микуси и Сенечки», «Ещё одни Микуся и Сенечка».

— Короче, жених и невеста, — вмешивается Ульяна, подойдя ко мне сзади, легонько тычет кулачком в бок, чтобы я обратил внимание, и, глядя в пол, бурчит едва слышно: — Спасибо.

Да пожалуйста. Ерошу пятернёй Ульянкины волосы — она уклоняется, не успевает уклониться и только возмущённо ойкает.

— Всё равно ты ещё лохматая.

Рыжим ещё умываться, и Мику, кстати, тоже, а я — к себе.

— Ладно, девочки. Вы как хотите, а я пошёл вожатую будить. На линейке увидимся.

Зря я бандиткам проспавшую Ольгу выдал. По глазам вижу, что они сейчас будут думать, как и куда им применить полученную информацию.

Было бы интересно попробовать, но будить вожатую не приходится. Ольга сидит на крыльце с таким заспанным-заспанным видом, что мне самому захотелось обратно в постель, несмотря на проведённые водные процедуры. Вот, кстати: умылся, зубы почистил, а чего-то не хватает. Неужели ощущения ледяной воды на теле не хватает? Всего-то два дня, а уже привык. Завтра поставлю эксперимент, и ни сборная по бегу, ни Мику мне не помешают.

— Как спалось, Ольмитревна?

— Твоими молитвами, Семёныч. Мог бы и разбудить, а то неудобно теперь: вожатая, а проспала, как школьница.

Нет, действительно, впервые в истории я вот так вот шутливо препираюсь с вожатой, зову её в сокращённом варианте имени-отчества, пью с ней чай, она мне рассказывает о своём детстве. Ну, подружился — не подружился, но была бы такая вожатая у меня в стартовом лагере — я, может, и не сбежал бы никогда. Впору спросить: «Ольга Дмитриевна, а что с вами не так?»

— Ну, к линейке я бы вас разбудил. Или лучше было бы к завтраку?

— Семёныч, задушу. Ночью подушкой и задушу. Чтобы не издевался.

Поднялась на ноги, зашла в домик и вышла уже с полотенцем на плече.

— Так, Ольге Дмитриевне нужно двадцать минут на ускоренный утренний туалет. А вот проследить за тем, чтобы за эти двадцать минут никто никуда не исчез с линейки, — это, Семён, тебе поручается!

И побежала в сторону умывальников. А я дожидаюсь Мику, уже привычно беру её за руку, и «Микуся и Сенечка» отправляются на площадь. Похоже, после моего обещания всё рассказать Микуся успокоилась. Не знаю, что она там про меня вообразила: захочет — расскажет. Только вот не захочет. После завтрака как засядем в кружке, так выйдем оттуда уже другими людьми.

На площади собрался уже весь лагерь, нет только Ольги. Отзываю Славю в сторонку, сообщаю, что начало линейки задерживается на десять минут, Славя делает соответствующее объявление. Здешние пионеры, как люди дисциплинированные, послушно остаются на месте. Сам возвращаюсь к Мику, сажусь рядом с ней на лавочку и накрываю её ладошку своей. Чёрт его знает, может, в последний раз накрываю; может, после моего рассказа Мику убегать и прятаться от меня начнёт. И не только Мику, а все аборигены во главе с вожатой. Царевна как будто думает о том же самом, потому что подсаживается поближе и прижимается к плечу. Что же я ей расскажу? Понятно, что расскажу всё, что вспомню и о чём спросит, но вот с чего начать рассказ, я пока не решил.

Наконец появляется Ольга, лагерь строится на площади по отрядам: четырнадцать человек младших — на левом фланге, девять человек старших — на правом и тридцать восемь — средний отряд — по центру. А, простите, сегодня старших вообще даже не девять человек, а семь: Лена спит до завтрака, а Шурик уже где-то в катакомбах. Ольга о чём-то там говорит, а я её не слушаю, а думаю о предстоящих поисках кибернетика.

По-хорошему нужно бы