Дубликат - Леонид Жилеев

— Сёмк. Ошиблась я.

— Уля, а в чём ошиблась-то?

— Ну, мы за день до твоего приезда собрались вечером в библиотеке и разговаривали. А то неделю уже жили в лагере, а так ничего друг про друга и не узнали. Потом анекдоты рассказывали, потом, когда стемнело, начали страшные истории рассказывать, потом я предложила свою страшную историю сочинить. Сначала думала про Чёрную вожатую, но такая история уже есть; тогда стали сочинять про Чёрного пионера и как будто про нас. Не смейся, я понимаю, что мы уже большие, но всё равно так складно сочинялось, и каждый своё придумывал. Кто-то придумал, что это мальчик самый обычный, что он опоздал и только ко второй половине смены приедет, и его Славя встретит; кто-то — что пионеры начали пропадать; кто-то придумал, как Чёрный пионер с ними расправлялся, а все вокруг стояли, смотрели и ничего не могли сделать; кто-то — что, когда автобус пришёл, лагерь пустой оказался, только один Чёрный пионер на остановке автобус ждал. Когда придумывали, все друг друга перебивали, а когда Женя всё это записала и мы прочитали, нам страшно стало. А потом вспомнили, что ты завтра приезжаешь. Вот так.

— Понимаю. И сами поверили в то, что сочинили. Ну, сейчас-то убедились, что я не тот, за кого вы меня принимали?

— А то. Сёмк, я ведь целую волчью яму в лесу выкопала, хотела тебя в неё заманить в тот раз. А сегодня, когда Шурик пропал, про неё вспомнила и побежала смотреть — вдруг он там, а потом до обеда закапывала.

Начинаю хохотать.

— Спасибо, Уля, развеселила. Нет, я не злюсь и не обижаюсь на вас, если вам это важно. Ни на вас всех, ни на тебя лично. Уль, Алиса мне голову оторвёт, если узнает. Но твои кошмары ночные — они с этим связаны? Я прав? Не отвечай, только кивни. Не бойся, больше их не будет. Вчера же не было?

Не знаю, успокоил я Ракету или нет, но хуже точно не сделал. А вот пищи для размышлений она мне добавила, и воспоминания всплыли чужие — одного пионера. Значит, вот куда я попал, и, значит, вот какие эмоции испытывали аборигены, раз они вспоминают этот цикл, пусть и в виде ночных кошмаров. С учётом того, что нас не так легко убить, кошмары у Ульяны должны быть те ещё, и Ульяна хорошо после них держится. Интересно, почему остальные не жалуются? Что ж вы, господа сценаристы, не отформатировали память этих несчастных людей? Я же не могу, я просто не могу за вас это сделать. Всё, что я могу, — это я, наверное, уже делаю, заставляя их думать, чувствовать и мечтать. Но сил-то у вас побольше будет, а вы взяли и самоустранились, и только смотрели, как уничтожается ваше детище. Не знаю как, но кто-то же должен будет это исправить.

Пока я так зависаю, оказывается, пришла Славя. Ну да, её очередь. Включаюсь не с начала фразы, но переспрашивать неудобно, да и так, кажется, понятно…

— Знаешь, Семён. Я поверила, что дама рядом с тобой — это я. Ты мне очень нравишься, вот я и обманула сама себя.

Да, в этом тоже вся Славя. Совершенно не испытывая какой-то неловкости, сказать человеку, с которым знакома едва трое суток, что он ей очень нравится — завидую. Но надо обойти тему личных симпатий.

— Славя, ты что, разобралась с тем гаданием? И какое же нас ждёт будущее?

Это кроме повторения цикла, конечно.

— Да ничего я не разобралась. А по гаданиям выходит, что будущего у нас нет и прошлого нет — ерунда какая-то. А у тебя есть — ничего не понятно, но оно есть. Правда, это если ты всё правильно сделаешь. А если ты всё правильно сделаешь, то и у нас появляется оно — будущее. И дама неожиданная рядом с тобой. Только это, я не знаю… Нет, давай так: если ты пообещаешь до самого конца смены не подглядывать, я на бумажке напишу, что я знаю точно, и тебе отдам.

— Славя, а ты колоду менять не пробовала?

Славя берёт какой-то бланк с докторского стола, пишет на обратной его стороне, складывает несколько раз, капает клеем, чтобы не раскрылся, и отдаёт мне.

— Смотри, не подглядывай, пока из автобуса не выйдешь. А колода — что колода? Колода — это так, инструмент, как линейка. Деревянная, пластмассовая, стальная — какая разница? Гадаешь по-настоящему-то здесь и здесь, — и Славя показывает сначала себе на грудь, потом мне. — Я и на своих картах пробовала: результат тот же. Ты тоже, кстати, можешь научиться, у тебя получится. Я, когда ты колоду сдвигал, это почувствовала.

— Славя, как-нибудь в другой раз.

Славя уходит, появляется Алиса.

— Вы там что, за дверью в очередь стоите?

Появляются все, понятно, строго по графику дня, и больше никого не жду, но поворчать-то я должен.

— Уголь в верхнем правом ящичке. Берегите глаза и пальцы.

— Всё-то он знает. Сенька, мне Мику не нравится.

— Сам беспокоюсь, особенно как узнал от Лены, что Мику сидит одна и грустную музыку играет.

Вредина ворчит ещё насчёт того, что она меня предупреждала, и уходит. Интересно, что о лекарствах никто из посетителей так и не вспомнил.

Перед самым ужином за мной заходит Мику. Улыбается мне и садится рядом. Я же сижу на кушетке, вот она и садится рядом. Опять, как утром, накрываю её руку своей.

— Плакала?

— Не обращай внимания, это всё от эмоций, Сенечка, я же девочка, у меня эмоции на первом месте. Зато с тобой я только улыбаюсь, а вот без тебя теперь плачу, оказывается. Сенечка, что мне надеть в шахту?

Шпильки и платье соответствующее, конечно же.

— Да как в лес одевалась, так и одевайся. После ужина переоденемся и выйдем.

Тут звучит горн, я забираю из ящика стола фонарик, и мы отправляемся в столовую.

— Семён, о Шурике никаких новостей?

Ольга даже посадила меня за свой персональный стол, чтобы поговорить без помех.

— Да вот сейчас поужинаю и пойду за ним.

— Хорошо, и как думаешь, где он?

У меня такое впечатление, Ольга Дмитриевна, что вы всё прекрасно знаете. Просто отыгрываете роль.

— А вы сами как думаете? В лесу нет, в лагере нет, воды он избегает, поэтому утонуть или на остров уплыть он не мог. Остаётся старый лагерь, и сам он оттуда не выйдет. Ольга Дмитриевна, хватит ломать комедию, сами же прекрасно