Дубликат - Леонид Жилеев

Чёрт, вырвалось. А Ольга только кивает.

— Хорошо, не буду. Один пойдёшь?

— Нет, с Мику.

— Я так и думала, береги её там. И не оставляй её одну наверху в старом корпусе. Фонарик есть?

— В медпункте взял. А вы нисколько не удивились?

— Мало ли чему я не удивляюсь. Мы до конца цикла ещё поговорим, не сомневайся. Всё, иди переодеваться, твоя царевна уже поужинала.

Почему-то меня совершенно не удивляет услышанное сейчас слово «цикл». Кажется, я с позавчерашнего дня ждал чего-то подобного, уж больно поведение у Ольги нестандартное, но расспрашивать некогда, тем более разговор был обещан.

Поиграв в шпионские игры с вожатой, переодевшись опять в спортивный костюм (хороший костюм, надо его забыть вернуть), я захожу за Мику, и мы тропинками идём к выходу в старый лагерь. На этот раз говорит Мику, а я больше слушаю.

— Знаешь, Сенечка, ты вот рассказал мне про себя, я тебе поверила, а у меня теперь в голове две правды уместиться не могут: твоя и моя. Наверное, действительно, есть правда — у каждого своя — и есть истина.

Выходим за калитку, тропа к старому лагерю достаточно широкая, и можно идти, держась за руки.

— Ты знаешь, что через три дня все уедут на автобусе, всё забудут и вернутся назад с чистой памятью, и для тебя это правда. А я знаю, что сейчас мои родители едут в поезде Владивосток — Москва. Это у них такое свадебное путешествие в честь двадцатилетия семейной жизни. Нет, мама не бедная, мама сама захотела. Папа сказал ей, что чтобы понять его страну, её нужно пересечь на поезде и говорить с людьми, а мама и настояла тогда на таком путешествии.

Пока светло, можно фонарик поберечь. Хорошо, что вышли пораньше; в крайнем случае подождём Шурика под кочегаркой сами, никуда он не денется.

— Но я вижу то, как ты ведёшь себя, то, как ты здесь ориентируешься. Даже то, как ты гитару держишь. Говоришь, я и Алиса тебя и учили играть? Похоже. Нет, я помню про двойников. Да, это твоя правда. Но ведь, Сенечка, я же должна буду решать в Москве, оставаться мне учиться в Союзе в десятом классе и поступать у вас или возвращаться в Японию, заканчивать школу там и поступать тоже там. А это — моя правда.

Старый лагерь в лучах заходящего солнца. Розовые облака отражаются в ещё уцелевших стёклах. Романтика умирания. А Мику вдруг напряглась.

— Сенечка, мне страшно туда идти. В это здание.

— Мику. Мне тогда придётся проводить тебя домой, а самому вернуться. Потому что Шурик один не выберется.

— Нет, Сенечка, я не отказываюсь, ты не понял, мне просто страшно. Можно я буду всё время держаться за тебя?

Слегка сжимаю ладонь Мику.

— Ничего не бойся, родная. Во-первых, я с тобой, а во-вторых, наши чувства — слишком дорогая валюта, чтобы разбрасываться ими.

— Спасибо, Сенечка.

Осматривать корпус смысла нет, да и Мику в помещении совсем скисает: Ольга-то предупреждала об этом. К счастью, люк в подвал явно расчищен, и явно его открывали сегодня.

— Нам сюда.

Мику категорически боится оставаться одна наверху, даже на одну минуту, поэтому спускаемся очень тесной парой: практически я упираюсь носом в Мику чуть выше её коленей, практически Мику сидит у меня на голове. Неудобно, конечно, но ради Мику можно и не обращать внимания.

— А дальше нам туда.

Мику по мере удаления от страшного места успокаивается и опять начинает журчать. А я думаю о том, что же с ней, да и не с ней одной, такого делали, если до сих пор у девочек такая реакция. И это я только про двоих знаю.

— Сенечка, а вот ты же говорил, что раньше тоже приезжал в лагерь, потом уезжал, а в перерывах жил как обычно. Значит, это у тебя какая-то ещё одна правда. Но вот мы сейчас идём, и ты так уверенно идёшь, потому что знаешь, куда мы идём, то есть твоя правда — она правда. А как же тогда моя?

Так за разговорами мы дошли до дверей в бомбоубежище, я вращаю штурвал, механизм внутри двери щёлкает, я тяну дверь за штурвал на себя, и Мику сразу ныряет в приоткрывшуюся щель. А я замечаю в полосе света из приоткрытой двери светлое пятнышко на сером фоне. Нагибаюсь, подбираю, кладу в карман и захожу внутрь вслед за Мику. Пока Мику обходит бомбоубежище по периметру, я пополняю свои запасы. В противогазную сумку, взятую здесь же, укладывается пара банок консервов и пакет сухарей.

Усаживаюсь на кровать, Мику устраивается рядом.

— Сенечка, мы пришли?

— Нет, Микусь, сейчас отдохнём и пойдём дальше. Нам ещё столько же по тоннелю и потом ещё два-три раза по столько по шахте.

— Сеня, а можно тебя спросить? Есть же не только наши двойники, но и твои тоже?

Рассказываю Мику про тех, кого знаю: про Семёна, который всегда верил, что действительно попал в настоящий пионерский лагерь, и который уехал на автобусе с девочками, и больше я о нём ничего не знаю; про Пионера, который, наоборот, считает себя единственного попавшим в кукольный театр, который крутится здесь уже бог весть сколько циклов и всё пытается найти какой-то выход; потом, вздохнув, рассказываю страшную историю ещё одного пионера. Стараюсь опускать самые страшные подробности, которые перекочевали из его в мою память, но всё равно получается жутко. Рассказываю и о своей способности копаться в памяти этих двойников.

— Ну что, пошли дальше?

Мику поднимается с кровати.

— Пошли, Сенечка. Как ты живёшь с такими воспоминаниями — это же ужасно.

— Человек такая сволочь, Мику-моя. Невозможно к этому привыкнуть, но можно отодвинуть подальше.

Достаю из стола ещё один фонарик, оттуда же — запаянные в полиэтилен батарейки, собираю всё это — работает. Теперь у нас два фонаря. Беру фомку и, зная, куда приложить усилия, легко открываю вторую дверь.

— Мадемуазель, позвольте вас пригласить на прогулку.

— Охотно, месье.

Мику улыбается, и мы идём дальше в тоннель. Теперь фонарик в руке у Мику, вторая её рука — в моей, у меня на плече — противогазная сумка с консервами, сухарями и запасным фонариком, а в правой руке — фомка. Фомка не от Шурика, Шурик безобиден; фомка для того, чтобы взломать решётку под Гендой.

— Сенечка, мне понравилось, как ты меня назвал: Мику-моя. А ещё, помнишь, ты рассказывал про случай с тобой около умывальников? Скажи, кто там был из девочек?

— Алиса это была.

Взрыв