Дубликат - Леонид Жилеев

лазить в бомбоубежище; сейчас думаю, брать с собой или бросить его в лагере. Котелок повесить над огнём, одну банку консервов (оказалась рис с мясом) открыть и приткнуть рядом с костром так, чтобы грелась, но не горела, распечатать пакет с сухарями, и, пока Мику умывается, можно доделать лодку. А там доделывать-то — только парус привязать к рейку и… и всё. Остальное сделал ещё с вечера. Наши руки, как известно, не для скуки.

Вчерашний день прошёл в нудных подготовительных хлопотах. Мы настолько были заняты, что и не заметили, как этот день закончился. Как и планировал, утром пошёл к кибернетикам и пару часов пилил у них всякие железки для крепления мачты и паруса. Пока я пилил, Мику, улыбаясь, болтая без умолку и строя глазки, очень вежливо попросила у наукоидов бухту репшнура, а они, бедные, были настолько подавлены её натиском, что не спросили даже, зачем руководителю музыкального кружка пятьдесят метров альпинистской верёвки. А вообще сложилось такое впечатление, что все всё знали, но делали вид, что всё хорошо, всё идёт по плану, и поэтому старательно не замечали ни Мику с бухтой верёвки через плечо, ни Семёна, грузящего барахло в лодку. Пока не было команды «Фас!», мы никого не интересовали, а вожатая, способная дать такую команду, куда-то исчезла.

Сплавали на остров — перевезти всё это барахло и ещё мой рюкзак. И, когда стемнело уже, отчалили на остров сами. Ольга так и пряталась до самого вечера, и только Лена, с которой мы пересеклись на площади, вполне осознанно кивнула нам на прощание.

А уже на острове оказалось, что время — очень эластичная вещь. Оно послушно растянулось, и нам хватило его на всё: на устройство временного лагеря, на установку мачты, на ужин («Сенечка, как это замечательно, мой мужчина работает, а я в это время готовлю ему ужин»), на купание и, главное, друг на друга. Это стало традицией, но мы, вместо того чтобы шептать нежные слова, опять ржём как сумасшедшие. Где-то читал, что смех убивает желание. Врут, всё врут, да! Растянувшегося времени нам хватило ещё и на то, чтобы выспаться.

Закончив возиться с парусом, тяну за фал, проверяя, как ходит реёк по мачте. Хорошо ходит, без заеданий. Поднятый парус сразу ловит ветер, парусина (теперь это уже парусина, а не старая портьера) надувается, и лодку здорово качает. Возвращаю всё в прежнее положение; технически я готов, осталось только позавтракать. Приходит Мику, умытая и причёсанная, одетая исключительно в пионерскую рубашку. Гм, в мою, кстати, рубашку.

— Чудо моё, кушать подано. Извини за походный рацион, но до вечера больше ничего не будет. Может, ещё только сухари в поезде погрызём.

А вечера для нас просто не будет. Так что это наш последний совместный завтрак, вообще последние часы, когда мы вместе, последние разговоры, касания, поцелуи, много-много последнего. Но и первого одновременно, вот как эта наша ночь. Вся ночь. И как это чудесно — просыпаться, и первое, что видишь — дорогой человечек. Банальность, но хуже от этого не становится никому.

Мику утвердительно кивает, словно читая мои мысли, и подсаживается к костру. Кружка у нас одна на двоих, банка с кашей одна на двоих, ложка тоже одна на двоих, поэтому пока один жуёт, второй делает глоток чая. Ну и светская беседа, конечно. Куда без неё?

— Сенечка, скажи, я себя вчера прилично вела?

У меня чай попадает не в то горло.

— Знаешь, Мику-моя, если бы кто-нибудь засел тут в кустах с видеокамерой, то кино получилось бы такое, что нам бы все завидовали. Когда речь идёт о счастье двоих, слова «прилично» и «неприлично» нужно выкинуть на помойку — я так думаю.

— Да, милый.

И вот эта простая фраза «Да, милый» подбрасывает мой пульс до двухсот ударов в минуту и заставляет поверить, что цикл прожит не зря. Но Мику продолжает:

— Понимаешь, Сенечка. Я вчера поняла, что если сегодня вечером мы расстаёмся, то я должна успеть всё. И получить, и отдать. Чтобы не жалеть оставшееся мне время. А ещё я, пока мы вчера плыли сюда, подумала о той Мику, которая завтра проснётся в автобусе и посмотрит на мир моими глазами. Может быть, у неё останется хоть чуть-чуть моего счастья; может быть, и ей повезёт с таким же, как ты, высоким неулыбчивым мальчиком, пусть даже он и не побежит сразу же к ней в кружок, а придёт с обходным на второй день.

Мику замолкает и прислушивается.

— Кто-то плывёт — слышишь, вёсла плещут и чуть скрипят? Неужели Лена? Решила тебя проводить? Знаешь, Сенечка, ты, оказывается, очень популярный мужчина. Лене понравился, Алисе понравился, Ульяне понравился, даже Ольга Дмитриевна смотрит на тебя благосклонно и прощает то, что другому пионеру не простила бы.

Я поднимаюсь на ноги и смотрю сквозь негустую берёзовую рощу на протоку и дальше на пристань. Преодолев одну треть протоки, к нам плывёт…

— Мику-моя, вот, кстати, об Ольге Дмитриевне. Ты не хочешь принять облик порядочной пионерки? Ну или вернуть мне рубашку, а самой надеть хотя бы купальник? Или рубашку не возвращать, но тогда надеть как минимум низ от купальника. У тебя ещё минут десять времени на размышления.

Последние два предложения я договариваю уже в спину любимой девушке. Микуся ойкает, скидывает мою рубашку, хватает купальник — я в этот момент откровеннейше пялюсь на неё — и испуганной нимфой исчезает в кустах. Я споласкиваю кружку в реке, опустошённую консервную банку кидаю в костёр — пусть обгорит, потом закопаю перед отплытием, — набираю ещё котелок воды, опять вешаю его над пламенем и сажусь на брёвнышко ждать вожатую.

Слышу, как причаливает лодка на той стороне острова. Снова встаю на ноги и жду гостей; Мику, уже в купальнике и уже в своей рубашке, подходит и становится рядом, взяв меня за руку. Именно рядом, а не спрятавшись за меня.

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна, здравствуй, Лена.

— Доброе утро, Семёныч. Я тут подумала, что было бы неправильно отпускать вас не попрощавшись.

Лена и Мику сразу же уходят поговорить куда-то за пределы слышимости, а Дмитриевна разглядывает мою лодку, трогает мачту из весла и пытается раскачать её, трогает реёк и гик из еловых стволиков, трогает такелаж из репшнура и парус из портьеры, поворачивается ко мне.

— Знаешь, Семёныч, турклуб моего института вцепился бы в тебя всеми руками и ногами.

Я застенчиво опускаю глаза и ковыряю песочек большим пальцем правой ноги.

— Чаю хотите, Ольмитревна? Вот только кружка одна, извините,