Дубликат - Леонид Жилеев

не маленькая, а миниатюрная — чуть повыше Ульянки и тонкая в кости, такая, что, даже когда Мику в шубке, я могу закутать её в полы своей куртки. Мику, моя Мику… Миниатюрная девушка, нисколько не повзрослевшая, хоть мы и скакнули из восемьдесят седьмого в две тысячи седьмой, а я повзрослел с семнадцати до двадцати семи. Мех шубы холодит меня сквозь свитер, а Мику прижимается ко мне всем телом и… плачет?

— Мику-моя?

— Всё… Всё нормально, Сенечка. Всё абсолютно нормально. Я сейчас перестану плакать, и мы пойдём гулять.

Микуся ещё глубже зарывается лицом мне в свитер, несколько раз хлюпает носом, а потом робко смотрит на меня снизу вверх.

Мику… Не повзрослела, нет, ей всё те же шестнадцать, но как будто постарела: морщинки в уголках глаз, в уголках губ, безнадёжный взгляд человека, пережившего какое-то смертельное разочарование — я только надеюсь, что не во мне разочарование.

— Пойдём гулять, чудо моё. А по дороге всё расскажешь.

— Расскажу, если сумею. А если не сумею, то всё равно расскажу, Сенечка, мы же не врём друг другу, только не торопи меня. А ещё я же должна быть красивой. Веди меня куда-нибудь, где можно умыться — тебе лучше знать куда, это же твой город.

За «мой» город отдельное спасибо, Микуся. Заходим в ближайшую кофейню, Мику скрывается в туалете, а я заказываю два эспрессо. Пока Мику приводит себя в порядок, пока булькает кофеварка, я оглядываю заведение. М-да, смешение стилей и эпох: обшитые мебельными панелями стены, демонстративно деревянные окна, занавески с подсолнухами, несколько столов, словно переехавших вместе со стульями из столовой «Совёнка», — это всё из восьмидесятых. Оттуда же, если не из семидесятых, стеклянная призма витрины-холодильника, миксер для молочного коктейля и толстая буфетчица в белом фартуке и кружевном… чепчике (?), чем-то напоминающая персонажей актрисы Крачковской. А вот бутылки с ликёрами ядовито-кислотных цветов, стоящие на полке над коктейльным миксером, и две бутылки отдельно: коньяк «Наполеон» и амаретто — привет из девяностых. И совершенно футуристическая кофемашина, вся в индикаторах и с большим сенсорным экраном, доминирующая над всем этим. Впрочем, очень чисто и запах свежий. Кофемашина наконец откашливается и выплёвывает наш эспрессо, появляется Микуся, садится за столик у окна, я отношу туда кофе и возвращаюсь к стойке рассчитаться. Если это сон, то денег должно хватить или они вообще не понадобятся. Не понадобились — тётка куда-то исчезла. Всё-таки сон, хотя вкус кофе от этого хуже не стал. В «Совёнке» иногда давали ячменный, или, может, желудёвый, или цикориевый — чёрт их разберёт, но как же давно я не пил кофейный кофе — ещё больше времени, чем не курил, и, в отличие от сигарет, никаких побочных эффектов кофе у меня не вызывает. Мику тоже делает мелкие глотки, посматривает на меня, улыбается и молчит — показатель высшей степени душевного комфорта с её стороны.

— Как ты, родная, успокоилась? И вообще, рассказывай. Я вот уснул в поезде, а проснулся в квартире. Я уже давно не просыпался в квартире — всё в автобусе и в автобусе.

— Сенечка, теперь ты засыпаешь меня словами — это, наверное, долгое общение со мной заразно.

Мику опять улыбается, но я что-то нарушил своим вопросом: опять в её улыбке, кроме радости, проступает ещё и горечь.

Как-то так, как во сне и бывает, мы опять оказываемся на улице, незаметно для себя покинув кофейню. И снова Мику чуть улыбается, поглядывает на меня и молчит. Засунула свою руку мне в карман и там переплела свои пальцы с моими.

— Это твой дом?

Да, мы, оказывается, подошли к той самой остановке, где я утром покупал сигареты, и через промежуток между домами виден дом мой.

— Да, вон те окна на восьмом этаже…

Но мой настоящий дом — он в другом месте: он за серыми воротами со звездой.

— …Хочешь зайти? Пойдём, но имей в виду: мой настоящий дом — в «Совёнке».

— Дорогая редакция, мужчина, с которым я знакома едва неделю, приглашает меня к себе домой. Скажите, что он имеет в виду?

— Дорогая читательница, мужчина может иметь в виду разные вещи, но то, о чём вы подумали, — обязательно. Пошли, Мику-моя?

— Конечно, Сенечка.

* * *

— Знаешь, милый. Тот Семён, который когда-то уехал из этой квартиры, и тот Семён, которого я люблю, — они друг от друга отличаются больше, чем Мику, которая проснулась в автобусе у ворот «Совёнка», от Мику, которая две недели спустя ждала поезда под дождём.

— Микусь, у Семёна и времени больше было.

Мы у меня в квартире, лежим на диване, а предметы нашей одежды отмечают наш путь к нему от самой входной двери. Надо бы проверить, не оставили ли мы чего из одежды ещё и на лестничной площадке.

Мы лежим рука в руке и смотрим на потолок.

— Какой хороший сон, Мику-моя. Мы теперь всегда будем в нём встречаться? Но Мику, моя Мику, скоро я должен буду проснуться.

— Это правильно, что ты понимаешь, значит, мне можно не обманывать тебя. Я бы всё равно не стала тебя обманывать, но ты бы мне не поверил, захотел бы, чтоб я осталась, захотел бы остаться сам, а я, наверное, не смогла бы тебе отказать. А это, Сенечка… нехорошо. Даже то, что ты узнал меня в автобусе, — даже это нехорошо. Для тебя, милый. Для меня — уже всё равно, а для тебя — нехорошо, но я не смогла к тебе не подойти. Сенечка мой, прости меня, глупую безвольную куклу.

— Ну какая же ты кукла? Я не…

— Не перебивай меня, милый. Пожалуйста.

Мику-моя, оказывается, проснулась в автобусе. Не в том «Икарусе», что привозит пионеров в лагерь, а в обычном маршрутном автобусе, что колесят у нас по городу. Проснулась в зимней одежде, без чемодана и спортивной сумки, и:

— Сенечка, я была какая-то заторможенная. Я же помнила, как заснула в поезде, как ты успокаивал меня своими прикосновениями, но то, что я проснулась на сиденье автобуса, что на мне шуба, зимние сапоги, совершенно другое платье, меня совершенно не удивило. Я куда-то ехала, где-то выходила и пересаживалась, и мне было всё равно. Я как робот была: надо выйти на остановке — я выходила, надо дождаться другого автобуса — я дожидалась, а почему так надо, я и сама не знала, надо — значит, надо.

Сколько она так каталась, Мику не помнит, но только утро никак не заканчивалось.

И так продолжалось, пока Мику, зайдя в очередной автобус, не увидела