Дубликат - Леонид Жилеев

Ольга усаживается на то же брёвнышко, я устраиваюсь рядом на расстоянии вытянутой руки и жду продолжения разговора. А пока смотрю на текучую воду, на пламя догорающего костра, почти невидимое на ярком солнце, на противоположный берег, на мост вдалеке, выделяющийся на фоне неба ажурными фермами. Скоро отплывать. Ещё полчаса-час, и пора.

— Меня удивляет, Оль, твоя снисходительность к нашим с Мику отношениям.

— Семёныч, даже если бы Мику грозила беременность и меня потом линчевали за это в райкоме, то я, наверное, всё равно закрыла бы на вас глаза в наших условиях. А ещё я раскусила тебя, сосед: ты такой же, как я. Ты всё ещё пытаешься дать хоть кому-то здесь хоть немного счастья и радости. Смотришь на их серое, унылое житьё и пытаешься, каждый раз. Я права?

Права, ох права, Дмитриевна. Кто там посмеивался над идеализмом и максимализмом Микуси? Сам-то хорош.

Дмитриевна допивает чай, споласкивает кружку в реке, возвращается на место и продолжает:

— Вот Мику и получила свой кусочек счастья, и вернула его тебе же. И даже то, что Славя теперь запирается и плачет на складе, — меньшее зло для Слави, чем то существование, какое у них было до твоего приезда. Как раз такие вещи и делают из них личностей.

— Интересно мне, что ещё знает Монитор об устройстве этого мира и об одном своём знакомом пионере, — задумчиво произношу я.

— Многое, Семёныч, но не всё. В основном никому не нужные служебные индексы. А у тебя есть шансы приобщиться, когда дозреешь. Мой совет: не соглашайся, больше ничего не скажу.

Ну, не скажет так не скажет, значит, я так и не узнаю, как сюда попадают люди, но почему-то мне это сейчас безразлично.

— Мне было приятно общаться с тобой, Оль. Я стал лучше относиться к пионервожатым.

— А я стала лучше относиться к опоздавшим пионерам. И знаешь, очень не хватало просто поговорить. За это тебе тоже спасибо.

— Я понимаю. Статус начальника подразумевает одиночество в коллективе. Проследишь за Мику?

— За всеми прослежу. Должность у меня такая. Поганая должность, если честно, но мне нравится, когда кто-то из вас вдруг созревает и срывается с места. Знаешь, как семечко у одуванчика. Только семечек у одуванчика много, а такие, как вы, — это такая редкость. Циклов через пятнадцать восстановится ментор — вот тогда пионеры у него побегают, а пока за него отдувается добрый Монитор, а Монитор слишком откровенно хочет счастья для всех и каждого.

Тут я просто не знаю, что ответить, поэтому отмалчиваюсь, а Ольга продолжает:

— Не засиживайтесь здесь. Вещи ненужные мы заберём, костёр тоже потушим. Если задержишься, то — видишь облако? Через час погода начнёт портиться, и начнётся всё с усиления ветра. Вам будет обидно пойти на дно, а регенерация утопленников — дело нудное и для тебя чреватое откатом. Так что лучше не барахтайся, а сразу тони. Меньше риска потом будет.

— Понятно. Тогда как девочки подойдут, так сразу и отходим. Оль, как Лена-то с тобой оказалась?

Начинаю грузить вещи в лодку: мой рюкзак, спортивная сумка Мику («Конечно, жалко было чемодан бросать, но, Сенечка, прости меня, я Лене рассказала, что мы убегаем, и попросила её чемодан забрать, а там её встретят. Сенечка, я тебе верю, но чемодан всё равно жалко. Да и другой Мику он ещё пригодится. Я надеюсь, она встретится с этим чемоданом»), одно одеяло (Ольга при виде казённого одеяла морщится, но потом машет рукой); разбросанные мелкие вещи собираю в один пакет и тоже уношу в лодку. Пока гружусь, Ольга рассказывает про Лену:

— Микуся твоя Лене проболталась, вот та и решила тоже вас проводить. Они всё-таки подруги при всей их несхожести. Или, может, благодаря несхожести. А на пристани мы встретились и едва друг друга в воду не побросали. Потом договорились.

Подходят пионерки. У Мику в руках бумажный кулёк с земляникой. Улыбаются. Но видно, что перед этим плакали.

— Сенечка, ты уже собрал всё? Молодец, а я хотела попросить поторопиться, чтобы пораньше отплыть, а то одно расстройство.

Садимся все вчетвером на брёвнышко и некоторое время просто молчим.

— Ну что, яхтсмены, вам пора отчаливать. Залезайте в лодку, мы с Леной вас оттолкнём.

— Ну что вы, Ольмитревна, сами справимся, дело привычное.

— Залезайте, говорю!

— Семён, не спорь. Конечно, оттолкнём. И давайте прощаться уже.

Я бы простился ещё с Рыжими, но, видимо, не судьба. Надеюсь, записку от меня, придавленную Ульянкиной сандалией, они найдут. Обнимаю Лену, обнимаю Ольгу.

— Прощай, Семёныч, — и дальше непонятно: — Все мы изменимся, но не всё мы запомним.

— Прощайте. Мы больше не встретимся, но…

Не могу придумать, что «но», поэтому ещё раз говорю:

— Прощайте.

Мику садится в лодку, я сталкиваю лодку с песка и разворачиваю её носом к противоположному берегу. Пока я так развлекаюсь, провожающие сбрасывают пионерскую форму и, оставшись в купальниках, подходят к лодке. Я переваливаюсь через транец и усаживаюсь на кормовую банку; лодка при этом раскачивается, а спущенный парус мотает туда-сюда. Ольга с Леной, сопровождая лодку, заходят по пояс в воду и с силой отталкивают нашу «Форель» дальше от берега, а я рулевым веслом чуть корректирую курс, дотягиваюсь до фала и смотрю на грустные-грустные лица вожатой и Лены. Чёрт, мне хочется, чтобы они хоть на секунду, но улыбнулись, поэтому я, прежде чем поднять парус, громко командую сам себе голосом гениально сыгранного мультяшного персонажа:

— Поднять якорь! На гафель-гарделях, топсель-фалах и оттяжках! Паруса поднять! Полный… Что? А, да! Полный вперёд!

— Семёныч, ты клоун! — кричит вслед Ольга.

А парус уже поднят, я ещё доворачиваю веслом лодку до галфвинда, протравливаю шкот, пока парус не начинает полоскать, и затем чуть подтягиваю шкот к себе. Лодка кренится от ветра, набирает скорость, Мику садится рядом со мной на наветренный борт, и мы смотрим на провожающих, пока ещё можно разглядеть лица.

— Грустно, Сенечка. Лена сказала, что так люди не должны расставаться.

— Ты всё Лене рассказала?

— Да. Она не поверила, но сказала, что если мы считаем это правдой, то и должны поступать так, как будто это правда. А ещё, знаешь, я попыталась вспомнить свою школу в Японии и не смогла.

— Может, ты просто так сильно мне поверила, что сама себя убедила?

— Сенечка, но ты же не мог мне соврать!

Вот тут ты права, Мику-моя. Я думаю, что лучше бы смог, но увы. Не переживал бы тогда так за тебя,