Дубликат - Леонид Жилеев

— Я тебя сразу узнала, Сенечка. Ну и что, что ты сидел ко мне спиной, ну и что, что в зимней куртке с капюшоном, ну и что, что ты стал старше на десять лет.

Но когда я в автобусе повернулся к Мику и посмотрел ей в глаза, к ней пришло и другое знание:

— Наверное, ты что-то глубоко во мне затронул, потому что я не должна была это знать. А может, им всё равно, потому что такие, как я, — это отработанный материал, и наши чувства уже никого не интересуют.

Мику рассказывает с паузами, возвращаясь назад, чтобы подобрать более точные слова.

— Меня не существует, Сенечка. Ты вот на самом деле спишь сейчас и видишь сон про нас, а та Мику, которая была я, — она уже проснулась и ничего не помнит. Только знаешь, Сенечка, когда она задумывается о чём-то, она рисует не цветочный орнамент, а маленькие лодочки под парусом и в них двух человечков — мальчика и девочку, а когда Славя устаёт от своих обязанностей, она приходит в музыкальный кружок, и они с Мику пьют чай и о чём-то грустят, а спросишь — они и сами не знают, о чём. И Ульяна — она захотела придумать историю про Чёрного пионера и не смогла.

Когда Мику-моя уснула в поезде, она не смогла сохранить в себе наработанную за цикл личность и сбросила её — мы же не ждём от пятилетнего ребёнка, что он сможет нести такой же груз, как и взрослый. Но и личность эта оказалась достаточно развитой, чтобы просто так взять, рассеяться и исчезнуть. И системе пришлось создавать временный фантом — говоря языком две тысячи седьмого года, виртуальную Мику, которая должна постепенно сойти на нет.

— Но, Сенечка, я бы, наверное, ничего бы и не поняла, но у меня было и другое назначение.

Здешняя система — она очень рациональна и зашивает в фантомы одну программу: фантомы должны искать своих «создателей» (это таких как я, что ли, помнящих прошлые циклы?) и оставаться рядом с ними. Я сразу вспоминаю «Солярис». Но если целей Океана, закидывающего «гостей» на станцию, Лем не обозначил, то в нашем с Мику, и не только в нашем, случае всё было просто. Такие, как я, помнящие прошлые циклы, должны быть нейтрализованы.

Зачем? Исключительно для сохранения стабильности системы. Видимо, такие, как я, этой стабильности угрожают — инстинкт самосохранения, ничего более.

Как? Лучше всего это объясняется одним словом: вампиризм. Как вам такой технический термин, Семён Семёнович? Лишённые физического тела фантомы быстро рассеиваются без внешней подпитки, а встретившись со своим «создателем» — нет, пусть будет лучше «партнёром», — начинают жить, питаясь его, партнёра, воспоминаниями и чувствами, пока личность партнёра не упростится до изначально заложенной, а воспоминания о предыдущем цикле не перейдут в разряд смутных сновидений.

После этого фантом, лишённый подпитки, рассеивается, а его таким образом упрощённый партнёр возвращается в лагерь на автобусе.

— Я, наверное, неправильная, Сенечка. И человеком была неправильная, и фантом неправильный. Я не должна была всего этого знать, но знаю, или не должна была любить тебя, но люблю. И не могу убивать того Семёна, которого я знаю, и превращать его в обитателя этой квартиры. Сенечка, даже то, что мы здесь вместе сейчас, — это уже вредит тебе, я знаю. Нет, мы не сможем иногда встречаться: сейчас я ещё держусь, мне почти хватает энергии, полученной от системы, но чем дальше, тем будет хуже, и чем реже мы будем встречаться, тем больше я буду забирать у тебя за один раз. Тебе, может, и всё равно, но я не хочу, чтобы вместо моего Сенечки возникло вот такое, — Мику садится, обводит взглядом комнату и морщится. — Сенечка, когда ты сказал мне, что любишь меня, когда я сказала тебе, что люблю тебя, у нас сразу же появились права и обязанности по отношению друг к другу. Обязанность поступать так, чтобы было лучше любимому человеку, и право на любимого человека. А теперь подумай обо мне: каково мне знать, что я убиваю тебя? Даже сейчас убиваю. Ненамного ты моё существование и продлишь: чем дальше, тем я буду голоднее и тем большие куски буду от тебя откусывать. — Мику подтягивает к себе колени и обнимает их. — Ничего ты не продлишь. Для меня всё равно всё закончится за сутки, а вот для тебя эти сутки будут тянуться неделю, или год, или двадцать лет — как повезёт. Сенечка, тебе нужно в лагерь. Нет, пока ещё ты сможешь, пока ещё ты считаешь это сном, ты сможешь пожелать нужный тебе автобус — ты же смог перенести нас от кофейни к остановке. Ты почти освободился от контроля системы, ещё цикл — и ты уже сюда не попадёшь. Другой вариант? Убей меня. Я серьёзно. Ещё вариант? Я смогу встать, и уйти, и спрятаться где-нибудь, пока не рассеюсь: я же неправильная, у меня должно хватить на это сил. Или какой у тебя этаж — восьмой? Наверное, хватит высоты, — Мику встаёт и, как была обнажённая, подходит к окну. — Ты же не будешь меня связывать и прятать в шкафу?

— Сенечка, мой любимый. Я всё решила ещё на остановке, когда мы выскочили из автобуса. Решила тогда, а решилась вот только сейчас. Не надо было к тебе подходить, или надо было убежать, пока ты меня в кофейне ждал, но я не смогла. И сама не смогла, и программа ещё мешала. А сейчас — пора.

Ситуация чем-то похожа на ту, что была несколько дней назад. Только тогда я вёл Мику по лесу, делая вид, что ищу Шурика, и рассказывал ей о мире, где она обитает, а сегодня Мику рассказывает мне об этой изнанке «Совёнка». Она права, она во всём права. Я пришёл к ней слишком рано, и Мику не смогла сохранить наработанную личность, но разве же мы виноваты?! Это какой-то изощрённый вариант ада для избранных — знать бы ещё, за какие грехи сюда попадают.

Мы сидим у меня… У меня? Нет, конечно, но надо же как-то обозначить это место. Мы сидим у меня на кухне и пьём чай, нашлась и пачка печенья — «Юбилейного», кстати. Наш последний ужин, наша последняя встреча. Через сорок минут надо выходить.

— Любимый Ленин продукт, — говорю я, кивая на печенье. Просто чтобы что-то сказать.

— Я знаю, — улыбается Мику, — вечные