Дубликат - Леонид Жилеев

не было бы так муторно на душе. Со своим бы «муторно» я бы справился — привык, а теперь вот приходится ещё с твоим справляться. Мику чувствует моё настроение, а может, и мысли читает.

— Сенечка, ты опять сам себя грызёшь изнутри! Я хочу, чтоб ты помнил всегда, что я тебе бесконечно благодарна только за одно то, что ты мне про себя, про нас рассказал. Даже если бы между нами ничего больше не было. И, Сенечка, мы ещё обязательно встретимся. Неправильно это, чтобы всё закончилось вот так.

Дальше уже серьёзных разговоров не ведём. Болтаем о разных пустяках, разглядываем ленту леса, тянущуюся вдоль берега и изредка прерываемую оврагами в тех местах, где в реку впадают ручьи. Лагерь уже не видно, он скрылся за мысом, а мост уже заметно приблизился. Слышно, как шипит вода за бортом, как чуть свистит ветер в вантах, как шлёпают волны о борт лодки — лодка при этом чуть вздрагивает. Пускаю Мику на своё место, показываю, как управлять лодкой. Мику-моя в полном восторге. Да, я понимаю её: я, случается, сам просыпаюсь по ночам от ощущения подрагивающего в ладони шкота — это, наверное, уже навсегда.

— Сенечка. Она! Она, оказывается, живая! Почему ты раньше мне это не показал!

Это про лодку, если кто не понял. Живая? Ну, можно сказать и так, почему нет? Дальше, как только первый восторг проходит, Мику уже пытается анализировать:

— Вот ты знаешь, когда плывёшь на катере, ты с водой борешься, с водой и ветром. Когда гребёшь вёслами, ты частичку себя отдаёшь, чтобы вода и ветер тебя пропустили. А тут ты в гармонии с водой, которая вокруг тебя, и с ветром, который над тобой. Знаешь, жалко, что мы не взяли с собой даже гитары. Я бы сыграла, как мы с тобой вдвоём балансируем на кусочке Земли на границе между Водой и Воздухом, и не хватает только Огня для полного набора Стихий! Зажигалка, говоришь, есть? Ну, тогда полный набор!

Я только надеюсь, что этот восторг, это счастье, которое я, кажется, сумел подарить девушке, — они передадутся в следующие циклы; пусть там и не будет Мику-моей, но там будет другая талантливейшая девочка, которая однажды сумеет выразить в нотах свои сны. Свои сны о том месте, где сходятся все Стихии. И вторым слоем присутствует уж совсем сумасшедшая надежда на то, что и для меня в этих нотах найдётся место.

Мост уже нависает над нашими головами, и к запахам реки добавляется запах креозота от шпал.

— Пусти меня за руль, Мику-моя. Мы уже почти на месте.

Уваливаюсь под ветер, вытравливаю шкот, а метров за двадцать до берега спускаю парус. Лодка по инерции проходит эти метры и утыкается форштевнем в небольшой пляжик. Всё, речная часть путешествия закончилась.

А небо действительно темнеет. Облако, на которое показывала Ольга, разрослось, посерело, и ветер посвежел — так и до дождя недалеко. Ну, нужно же как-то компенсировать ту жару, которая стояла последние четыре дня. До поезда ещё около часа, поэтому можно не торопиться. Мику переодевается и переукладывает сумку, я не торопясь отвязываю парус, и он опять превращается в испорченную портьеру, на этот раз снимаю нужные мне самодельные детали с лодки и прячу их в рюкзак, возвращаю вёсла на прежнее место, вытаскиваю лодку подальше на песок и переворачиваю её, спрятав вёсла под лодку, — вдруг она кому ещё пригодится.

— Микуся, видишь тропку? Нам по ней. Через полчаса паровоз подадут.

Микуся молодец, ей тяжело на каблуках и в платье, но она не сдаётся.

— Давай сумку, тяжело же.

— И не мечтай, сумку ему. Может, сумка, Сенечка, — это самое дорогое, что у меня есть.

— Ну да. Я забыл, всё же затевалось для того, чтобы тебе сумку к поезду доставить.

— Спасибо, милый, но лучше я буду уставшей, чем ты с рюкзаком и сумкой — упавшим.

Карабкаемся наверх, на насыпь, на насыпи уже идём вдоль рельсов к платформе, около заколоченной кассы бросаем рюкзак и сумку и садимся на них, чтобы отдышаться.

— Руки не отвалились, Мику-моя?

— Руки нет, но каблук, кажется, вот-вот.

Ну, сама на каблуках туфли надела, хотя я предупреждал. Хорошо, не на самых высоких.

— Это ты страдаешь так, чтобы быть красивой. Согласно поговорке. Хотя ты и так самая красивая. Надо было чего попроще и покрепче на ноги.

— Сенечка, ну а как бы я выглядела в этом платье и в кроссовках? Подумай сам.

Мику пододвигается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Микусь, я тебе сочувствую. Мне тебя в части сломанных каблуков не понять, наверное, никогда, но ты огорчилась, и мне тоже плохо.

— Да понимаю я. Интонации тебя выдают с головой.

Начинает накрапывать дождик. Прижимаемся к самой кассе, чтобы хоть чуть-чуть укрыться; я размышляю, не пора ли доставать парус и укрываться им, но уже слышно гудок тепловоза. Вовремя он: ещё минут пятнадцать, и было бы на платформе два мокрых пионера, укрывайся они или нет.

Вагон нисколько не изменился: та же масляная краска, те же дерматиновые лавки, тот же лоток с расписанием. Провожу Мику к своему привычному месту, нахожу выцарапанную мною же метку — ничего не изменилось.

— Занимайте места согласно купленным билетам. Провожающим просьба покинуть вагон.

— Жутковато, Сенечка. Четыре совершенно пустых вагона. Кажется, даже машиниста нет.

А я привык уже. Поезд трогается, мы садимся сначала напротив друг друга и таращимся в окно на однообразный усыпляющий пейзаж, потом Мику пересаживается ко мне и начинает искать удобное положение. Самым удобным положением оказывается скинуть туфли и лечь головой к проходу, упёршись мне в левое бедро ступнями. Я прижимаю её стопы к себе и начинаю машинально перебирать пальцы у Мику на ногах. Я знаю, что сейчас произойдёт. Какое-то время Мику ещё откликается, сжимая или растопыривая пальцы и мурлыкая, в зависимости от ощущений, а потом отключается. Вот и всё.

Ветер выстудит тепло,

Данное тебе и мне.

Море смоет все следы

На песке в моей судьбе.

Можно не гореть,

Но тогда не будет и огня.

Можно и не петь,

Но тогда не будет и меня.

Будет просто жизнь,

Жизнь в ожидании следующей любви.

За окнами постепенно темнеет, мы въезжаем куда-то в самую середину грозы, а я всё смотрю на Мику и всё перебираю её пальцы.

Воздух даст мне кислород,

Чтоб ещё я