Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

заброшенном и забытом? Однако когда Нороган с легкостью излечил любимицу Мильхольда от тяжкой хвори, тот резко изменил к нему свое отношение. Какое-то время они работали вместе и постепенно, день за днем, хозяин Доргейма стал проникаться к нему искренним доверием, и Нороган становился поистине незаменимым. Господин Мильхольд по-своему любил всех подопечных, поэтому работу Норогана оценивал высоко. Возможно, в глубине души властитель Доргейма мечтал воспитать своих питомцев так, чтобы они стали значимыми в обществе. Чтобы рано или поздно юные преступники, выйдя из колонии, смогли начать новую жизнь. Это благочестивое желание, как потом понял Нороган, было вызвано чувством сильнейшей вины, которую тот испытывал. И немудрено – богатство нелегко нажить одними лишь праведными путями. В прошлом старик занимался тем, что очищал дерево, организовывая похищения детей и перепродавая их затем армутам в рабство. Впрочем, чувство вины и раскаяния были скорее преградой для Норогана, он предпочел бы просто обиду. Как найти его слабое место? Как убедить в том, что раскаяние не приведет к великим свершениям?

И вот однажды хитрец это место отыскал. Девчонка, которую старик привез из одного из прошлых путешествий. Господин Мильхольд довольно долго сохранял в тайне ее происхождение, однако очень скоро Нороган, впрочем не без помощи хитроумного Нольса, стал догадываться, что девчонка эта является как бы одним из своеобразных способов чудака искупить свою вину. Очевидно, короедный магнат однажды разрушил жизнь этого маленького невинного создания, навсегда забрав из родного гнездима. Теперь же он решил предложить ей самого себя в качестве нового родителя, что ж, эта цель в отрыве от предшествующих действий вполне себе благочестива. В Доргейме девчонку прозвали Оделян или Одди; в то время, когда Нороган попал в край топей, она была уже подростком, причем подростком весьма своенравным. Нороган сразу же невзлюбил ее всем сердцем, ибо в принципе терпеть не мог чужих детей. Но вот господин Мильхольд был похоже без ума от своего ненаглядного чада, и в этом-то и заключалось его основное слабое место. Как бы только на нем сыграть?

– Пусть он испугается за девчонку, – предложил как-то Норогану Нольс.

Слова пройдохи не замедлили исполниться: вскоре у незаменимого лекаря и директора Доргейм-штрассе случилась доверительная беседа. Они мирно сидели в мшистой кочке, принадлежавшей господину Мильхольду, и чаевничали, отогревая у камина кости после ненастного дождливого дня, коими так богаты топи. Директор часто отсутствовал, и посему в кочке даже не имелось нормального стола и кухонной утвари, только камин и шкура медведя, приглашавшая к приятному чаепитию с жареными каштанами. Приятели долго говорили о том о сем, даже выпили. Господин Мильхольд приобрел привычку делиться всеми новостями и тревогами со своим лекарем, человеком несомненно увлеченным и заинтересованным в общем деле, ибо тот ради помощи бедным заброшенным детям оставил родной дом. Ну или по крайней мере так это выглядело в глазах господина Мильхольда.

– Вы очень бледный, господин Тукай. Верно вы сами простудились, гуляя по болотам?

Нороган криво усмехнулся. «Простак», – съязвил в его голове Нольс.

– Нет-нет. Чувствую себя отлично, как и всегда.

– А я вот старею… Не желаете каштанов?

Нороган отрицательно покачал головой.

– Знаете, меня очень пугает старость, – продолжил Мильхольд озабоченно.

– Все ее боятся, – небрежно ответил лекарь.

– Нет, если б я только за себя переживал… Но я волнуюсь за Одди.

«Вот оно!», – шепнул Нольс, но Нороган и сам все прекрасно понял. Наступал отличный момент для сложных объяснений.

– Малышка могла жить в столице не зная бед. Но именно из-за меня, старого пройдохи, и моего преступного вмешательства она оказалась в месте столь ужасном и тоскливом. Хорошо еще, что я смог ее найти, уберечь… Кем бы она стала у армутов? Страшно вообразить. О чем я только думал вообще? Верно, я и правда старею, раз начинаю раскаиваться в прошлых деяниях. Сил моих все меньше, чудится мне, что болезнь вскоре заберет меня у моей девочки. Кто тогда за ней присмотрит? Кто найдет родителей? Да и сможет ли она вновь обосноваться на дереве? Беруанцы скоры на выдворение с веток и медлительны на возвращение обратно. Неужели моей дочурке, к которой я прикипел всем сердцем, суждено всю жизнь прозябать на болотах?

– Перспективы и впрямь прескверные, – охотно согласился с ним Нороган. Мильхольд сильно вздрогнул; очевидно он надеялся, что тот станет его переубеждать, успокаивать, но не тут-то было.

– Как лекарь, я многое вижу и понимаю. Мне бы, конечно, не хотелось делать прогнозов, но, увы, мой друг, ваше здоровье весьма шатко.

– Вы это наверняка видите? – со страхом поинтересовался Мильхольд и даже как-то зябко поежился.

Нороган нехотя кивнул. По его серым неопределенным глазам сложно было прочитать точный приговор, но директор Доргейма и не хотел этого делать.

– Управлять школой будет некому, – с тоской промямлил господин Мильхольд.

– Пришлют кого-нибудь из Беру, – пожал плечами Нороган.

– Какого-нибудь проходимца с ветки.

– Это не исключено. Впрочем, я мог бы вас вылечить. И существенно продлить вашу жизнь.

Господин Мильхольд с недоверием воззрился на собеседника.

– Я всегда знал, что вы хороший лекарь, господин Тукай. Но продлевать жизнь?

– У меня есть превосходное лекарство.

С этими интригующими словами Нороган достал из кармана небольшую аптекарскую колбочку, на дне которой плескалось жирное масло. Господин Мильхольд с отвращением покосился на нее. Сколь же отвратительной показалась ему эта неприглядная микстура! Конечно, нельзя сказать, чтобы все лекарства выглядели для больных так уж привлекательно, однако желтая отрава по мерзости поистине превосходила все прочие. Будто сама желчь плескалась в полупрозрачной колбочке.

– На вкус довольно неприятно. Но долголетие обеспечено. Болеть тоже не будете.

– Чепуха, простите меня, мой добрый друг. Вы славный лекарь, но в силу чудодейственного снадобья мне очень сложно уверовать.

– А вы попробуйте. Оно подействует независимо от вашей веры в него.

– Что ж, раз вы настаиваете… Терять мне все равно нечего, – господин Мильхольд отважно поднес склянку к губам.

– Терять? Постойте, есть тут один нюанс. Вы уж простите, он всегда проскакивает, когда речь идет о серьезных вещах.

– Мм?

– Отныне мы будем с вами действовать сообща. Ваши помыслы станут моими, а мои – вашими. Вы станете как бы моим… Гм. Подчиненным.

Господин Мильхольд добродушно рассмеялся.

– Это шутка или попытка напугать? Не удастся, мой дорогой. Мы с вами давно уже действуем сообща, разве нет? Я доверяю вам, как самому себе. Что ж, попробуем ваш славный напиток. Жаль только, в нем совсем нет спирта.

С этими легкомысленными словами господин Мильхольд храбро опустошил склянку. Тут же глаза его неестественно распахнулись, выпучились, а живот скрутил сильнейший спазм, отчего бедняга громко