Меморандум Фуллера - Чарлз Стросс

нашей прихожей, дверь за нами закрывается, и она приваливается к стене, словно только что пробежала марафон. «Кофе, чай или что покрепче?» — спрашиваю я.

«Кофе». Пауза. «С чем-нибудь покрепче». Спустя мгновение она отталкивается и, шаркая, идёт в гостиную, затем падает на продавленный диван, который нам достался от её сестры Лиз, когда та эмигрировала.

Я быстро возвращаюсь на кухню, довариваю кофе, затем добавляю щедрую порцию кулинарного виски в её кружку. Когда возвращаюсь в гостиную, она всё ещё на диване, её скрипичный футляр лежит на стопке журналов на журнальном столике. Сначала кажется, что она трясётся от беззвучного смеха: потом я понимаю, что она плачет.

Я ставлю кружки с кофе на стол и сажусь рядом с ней. Спустя мгновение она ёрзает, разворачиваясь, и я притягиваю её к своему плечу, чтобы её слёзы стекали по моей шее.

Мо плачет беспомощно, почти беззвучно, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы сделать маленький, всхлипывающий глоток воздуха. Она такая тихая — почти будто боится издать звук. Я нежно держу её и бормочу бессмыслицу над её головой, поглаживая плечи. Я злюсь на собственную беспомощность: я видел её расстроенной раньше, но никогда — такой…

«Что случилось?» — спрашиваю я наконец, когда дрожь сменяется редкими подёргиваниями.

«Тебе не нужно знать». Она шмыгает носом. «Боже, я развалина. Принеси салфетки?» Мы разделяемся, и я иду за чем-нибудь для неё, чтобы высморкаться. Когда возвращаюсь, она сидит прямо, сжимая кружку с кофе и уставившись на камин с кирпичным обрамлением, от которого мы всё собирались избавиться с тех пор, как въехали, глазами как тараны.

Я кладу салфетки перед ней на стол. Она игнорирует их. «Было мокро?» — спрашиваю я.

«Тебе не нужно…» — она слегка вздрагивает, ставит кружку и хватает салфетку. Я замечаю, что её руки в ужасном состоянии, под ногтями засохла красновато-коричневая грязь: территория Джонатана Хоага. Прижав салфетку к лицу, она сморкается один раз, другой: трубный звук. «Это было жутко. Они заставили меня… я, кажется, могу это сказать — Боб, помнишь Водопроводчиков?»

Я киваю. В глубине живота зашевелился страх. «Работа в Амстердаме. Тебя потом закрыли гейсом, да? Было так плохо? Нет, не пытайся рассказывать. Просто сиди здесь».

Она судорожно кивает. «Я не могу об этом говорить». Ударение на не могу. Я встаю. «Я позвоню». Иду на кухню и набираю Энди.

«Алло?» — Энди звучит рассеянно.

Делаю глубокий вдох. «Внимание, я спрошу только один раз: кого мне винить? Тебя? Или того ублюдка Тома из Отдела урегулирования конфликтов? Или кого-то ещё? Потому что у меня тут ситуация».

«Что…» — Энди замолкает. «Боб? Это ты?»

«Мо вернулась из Амстердама, — осторожно говорю я. — Она в таком состоянии, и не может выговориться мне, потому что какой-то кретин из Водопроводчиков слишком туго затянул магический круг. Я не знаю, что там случилось, но она в двух миллиметрах от нервного срыва. Я не могу ей помочь, если ей заблокировали возможность говорить со мной, так что позволь мне объяснить ситуацию простыми словами: ты добьёшься, чтобы гейс ослабили, и она смогла выговориться о том, что случилось вчера, или Прачечной придётся искать замену ценному сотруднику. Нет, двум — нет, трём новым сотрудникам, которые им понадобятся, к тому времени как я разберусь с ответственным. Ясно?»

«Это был не я!» — Энди звучит потрясённо. «Оставайся на линии. Где ты сейчас, точнее?»

«Я на кухне дома, это зарегистрировано как безопасный дом Лима Три Шесть. Мо была в гостиной, когда я смотрел в последний раз. Тебе достаточно точно?»

«Вероятно…» Я слышу торопливый стук клавиш, клавиатура на столе у его телефона. «Слушай, у тебя нет допуска к этому, и я не могу сделать это по телефону. Обычно у тебя был бы допуск, но это висящее над тобой расследование всё испортило… слушай, я сейчас занят, но я пришлю кого-нибудь немедленно, как только найду живого человека. Продержитесь час?»

«Кого именно ты пришлёшь?»

«Хоть офисного стажёра, если придётся, лишь бы у них была карточка на метро и они могли принести Освободительное Письмо, тебя устроит?»

Я вздыхаю. «Придётся. Только поторопись, а то на следующей неделе у тебя будет нехватка персонала».

Возвращаюсь в гостиную. Мо сидит на диване, неподвижно, точно в той же позе, в которой я её оставил. Я отодвигаю журнальный столик и опускаюсь перед ней на колени. «Мо? Поговори со мной?»

Она смотрит сквозь меня на камин, рассеянно и невидяще. «Не могу», — говорит она.

«Я позвонил Энди. Причина, по которой оно не даёт тебе говорить со мной, — висящее надо мной расследование». Оно — простодушный гейс, который кто-то из Водопроводчиков наложил на всех свидетелей сцены в Амстердаме. «Я пригрозил надрать ему задницу, и он шлёт курьера с Освободительным Письмом специально для тебя». Физический артефакт, который освободит её от гейса. «Он сказал, это займёт около часа, может, чуть больше. Ты продержишься?»

Внезапно она встречается со мной взглядом. «О, слава богу», — говорит она. Затем медленно валится вперёд, как марионетка, у которой только что обрезали нитки.

* * *

ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ МИНУТ ЗВОНИТ ДВЕРНОЙ ЗВОНОК. Я наверху, в спальне, сижу с Мо, когда слышу трель. Потребовалось время, чтобы поднять её туда и уложить в постель, подперев подушками и натянув одеяло до подбородка — всё ещё в большей части уличной одежды — и с кружкой кофе под рукой. Её знобит, она в лёгком шоке, но цвет лица начал возвращаться, и десять минут назад она попросила принести скрипку. Она не любит оставлять её без присмотра, и она права — хрен знает, что случится, если кто-то из местных отморозков захочет кирпичом в окно и утащит её, эта штука примерно так же безопасна, как заряженный пулемёт без предохранителя. Так что она лежит на кровати, и Мо держит на ней руку, просто чтобы быть в контакте.

Мы говорим о пустяках, ждём письма. «Уик-энд был бы хорош», — соглашается она.

«Если я найду гостиницу типа «ночлег и завтрак»…»

«В Харрогите? Не дёшево, но тихо и есть где гулять, и недалеко от Восточного побережья».

«Может, Йорк тогда?»

«Йорк, летом? Солнечно, но река воняет…»

Динь-дон.

«Это, наверное, письмо, — говорю я, вставая. — Вернусь через минуту». Я