Княжна - Владарг Дельсат

— Страшнее только Посольский Приказ, — грустно произносит Дарья. — Оттуда живым ещё никто не вернулся. Говорят, и царевну Милалику они убили, только говорить о том не след.

— Царевну Милалику? — удивляюсь я. — А кто это?

Оказывается, здесь есть царь-батюшка да царица-матушка, только она мачеха скорее, даже собственное дитя — Несмеяну — смертным боем бьёт, а случись бал какой, да не придись ей по вкусу… Так вот, была и царевна Милалика, да только исчезла, а затем и царица озверела. Но мало того, в самой школе науки именно вколачивают, и часто девицы юные даже ходить не могут после…

— Ну, так и должно быть, — киваю я в ответ, начиная свой рассказ.

Я говорю о том же, что дяденька комиссар, смешивая виденное мною с рассказанным. Девочки слушают о карателях, палачах, о том, что им нужно только одно — чтобы нас не было. Дарья и Маруся внимают мне, глаза у них становятся всё больше, но я вижу: они понимают меня.

— Вот что… — задумываюсь я на минутку. — Если что, говорите, что я виновна, хорошо?

— Тебя же забьют! — восклицает Дарья, а я только улыбаюсь.

— Вот и хорошо, — ответствую, — побыстрее к маме попаду.

Тут начинаются расспросы о маме, и я вспоминаю о партизанах, о маме, о празднике. И ещё говорю, что с тех пор, как убили маму, я больше и не живу. Нет у меня желания жить, нет в этом и смысла никакого. И от сказанного мною девочки горько плачут, совсем не согласные отдавать мне свои наказания. Интересно, это настолько страшно?

— Тебе нужно на рынок и в банк, — сообщает мне Маруся. — Мы с тобой пойдём, хорошо?

— Будь по-твоему, — киваю я в ответ, чувствуя, что слабость отступать начала.

Наверное, Марья только боль сняла, ничего не заживив почти, оттого девочки и напугались. Видать, больше страхом добиваются послушания, а не болью. Но у меня будет возможность испытать и то, и другое, очень уж предвкушающе смотрела на меня Марья…

Лагерь Ведовства

Нас никто не останавливает, потому выходим мы со двора спокойно. Идётся мне не слишком хорошо, слабость даёт о себе знать, но я шагаю с прямой спиной, как учили в институте, потому что я княжна. Стоит мне только выйти в сопровождении девочек за ворота, как передо мной предстаёт… печь. Обычная такая русская печь — стоит на обочине, попыхивает дымом. Как тут не вспомнить сказки тёти Зины? И от воспоминаний слёзы наворачиваются на глаза, но я держусь.

Маруся показывает мне на печь, оказывается, там приступочка есть, если встать на неё, то вмиг наверху окажешься. Я так и делаю, и усаживаюсь на опять же мягкое покрытие. Дом, в котором школа, похож на большой терем из книги, которую нам показывали в институте, а вокруг терема поменьше расположены. Что в них? Кто знает…

— Это Емелькина придумка — маршрутная печь, — объясняет мне Дарья, а вот Маруся просто обнимает меня, как будто я ей родная.

Плакать хочется не сказать как… Но нельзя, я должна встречать свою судьбу с прямой спиной. Что-то подсказывает мне, что я ещё наплачусь, поэтому надо держаться. Мамочку убили… Господи, да как ты допустил такое⁈ Чем прогневила я тебя? Или, может, правду говорила замученная палачами Вера — нет никакого Бога? После всего, что случилось со мной, я уже готова поверить, что нет его… придумали люди себе веру, а звери отняли её… Нельзя так думать, грех, но… мне всё равно уже.

Печка едет, а я даже по сторонам не смотрю — перед моими глазами мама Лида стоит как живая, гладит меня, что-то объясняет, отчего в груди моей пожар разгорается. Вот печка останавливается, Маруся показывает мне на избу, вполне обычную, кстати, на которой слово «Банк» начертано.

Внутри обнаруживается писарь и доска какая-то деревянная. Дарья молча берёт мою руку, кладя её ладонью на эту самую доску. Раздаётся звон, от которого писарь аж подпрыгивает на своем стуле, неверяще вглядываясь во что-то лишь ему известное. Я же просто стою из последних, кажется, сил.

— Прошу садиться, — вспоминает писарь о правилах приличия, при этом будто из пола появляются три стула, что приносит мне ни с чем не сравнимое облегчение.

— У тебя титул, что ли? — удивляется Дарья, на что мне только и остаётся кивнуть. — Бледненькая ты очень.

— Мёртвенькая потому что, — отвечаю я грустной шуткой.

— Княжна Лада, — записывает сидящий за конторкой. — Состояние тысяча золотых. Получите расчётные средства.

Много это или мало, я не знаю, понимая, впрочем, что могу и не встать с места. Но я должна, просто обязана подняться, потому что я княжна. Мне бы доктора, конечно, но мы в лагере, какой здесь доктор? Нечего и думать, что мне помощь окажут, потому постараюсь справиться сама. Дяденька комиссар говорил, что тех, кто двигаться уже неспособен, могут заживо сжечь, а это очень страшно, вот и не хочу.

Мы выходим из банка, но я вижу рядом трактир, предложив девочкам отметить и уточнив при этом, что плачу я. Они удивляются. Здесь что же, так не принято? А было ли принято у нас, я и не знаю. Поэтому заходим в заведение, при этом Дарья шепчет пару слов мужчине с галстуком-бабочкой, и нас проводят в отдельное помещение, навроде кабинета, где я могу, наконец, расслабиться и пусть не поплакать, но просто осесть в удобном кресле.

— Вот смотри, — начинает мне объяснять Маруся, видя, что я с непониманием смотрю на выданное мне в банке. — Палочка — она расчётная, красным отмечено, сколько денег осталось. А кошель для мелких покупок. Лучше их вместе не держать.

Я благодарно киваю, думая о том, что мне на обустройство три дня дадено, а потом начнут мучить. Я отлично понимаю: будут именно мучить, унижать по-всякому, бить, пока не умру. Нынче же у меня всего-то три дня передышки, которые тоже пережить непросто. Задумываться не хочу, и хотя всё вокруг выглядит вроде бы сказкой, но я просто не верю. Невозможно поверить в сказку просто после взгляда Марьи.

Я всё понимаю, давно уже не та наивная институтка сидит сейчас за столом. Открыли мне глаза и мама, и тётя Зина, и дяденька комиссар. От воспоминаний меня едва ли не скручивает болью, но я держусь. Интересно, кстати, никто не спросил, что именно принести, поклонились и ушли. Спрашивается, чего я жду? Но Дарья и Маруся сидят спокойно, значит, и я посижу, тем паче что не