Княжна - Владарг Дельсат

Что со мной происходит, вопроса я не задам. Пусть даже боль сняла фашистка, но всё остальное-то осталось, вот и слабость у меня, и сил нет никаких, и… да мне жить незачем!

Приносят обед, опять же ничего не спрашивая, расставляют миски, блюда, всё молча. После чего мне вежливо улыбаются и уходят, а я просто не понимаю, что это было, при этом осознаю, что не ела очень уж давно. Я приступаю к трапезе, девочек уговаривать тоже не надо, поэтому некоторое время царит тишина; едим мы все трое очень тихо, что наводит на определённые мысли. Ни Дарья, ни Марья непохожи на воспитанниц института, но чего-то всё же очень боятся.

Хотя понятно, чего именно они боятся: бьют здесь, в этой «школе», и, скорее всего, запугивают до трясучки, но убивают, насколько я понимаю, не в школе, а в другом месте. Вопрос только почему? Чтобы не портить игру? Непонятно. То, что в школе все взрослые — враги, это понятно. Дяденька комиссар рассказывал о лагерях, где мучают только детей. Я тогда даже спросила, почему не напасть и не отбить, но ответа не поняла. Теперь уже понимаю — карателей просто больше, если напасть на лагерь, то умрут вообще все, как мамочка.

Закончив с трапезой, интересуюсь у девочек, как расплатиться, но оказывается, что этого не нужно — уже уплачено прямо с моей палочки. Значит, можно идти дальше. Надо на рынок, бельё купить, платье ещё, ибо у меня нет ничего, ну и всё, что полагается. Хорошо, что девочки со мной пошли, одна я бы не справилась. Марья, конечно, это знала и хотела получить сразу же повод меня избить. Она фашистка, они иначе не умеют, хотя зачем ей тогда повод? Чтобы интереснее игралось?

Надо встать. Я должна встать, но сил всё ещё нет, поэтому сижу, пытаясь уговорить себя встать. Наверное, нужно девочек попросить помочь, потому что сама я не справлюсь. Как буду ходить, даже думать не хочется, но сейчас я должна встать и идти, просто должна, и всё. Я смогу! Я…

* * *

— Отпей-ка, княжна, — воровато оглянувшись вокруг, мастер в кожаном переднике протягивает мне ковшик, наполненный тёмной жидкостью. — Это укрепит тебя.

Я задумываюсь об отраве, но всё же отпиваю терпкую густую жидкость. Я вовсе не доверяю мастеру-обережнику, что бы это название ни значило, мне всё равно. Я уже едва стою, голова кружится немилосердно, а на груди будто строгий корсет — не вдохнуть. Мне кажется, что я временами уже вижу ту самую полянку, на которой встретила Смерть. Именно поэтому мне всё равно.

Внезапно я будто оказываюсь под прохладным душем. С меня смывает всю усталость, слабость и уже проклюнувшуюся боль. Становится легче дышать, отчего я несмело улыбаюсь, потому что так умирать просто страшно. А мастер удовлетворённо кивает, протянув мне затем маленькую бутылочку.

— По три капли с утра, — велит мне. — Но прячь хорошо, потому как снадобье сильное и твоим мучителям не понравится.

Он мне помог, но почему? Обереги он мне продаёт по какому-то списку. При этом я вижу, что действительно хочет помочь. Этого я понять с ходу не могу, поэтому спрашиваю одними глазами, а мастер тяжело вздыхает. Смотрит некоторое время куда-то поверх моей головы и отвечает, но совсем не то, что я спросила.

— Великое зло пришло в Тридевятое, — говорит он мне, — раз уж мучить детей считают обычным. Но я так не могу, княжна, я просто не умею быть жестоким к детям.

Это заставляет меня задуматься. Получается, среди карателей спрятаны правильные, хорошие люди, возможно даже, как мама была, разведчики. Я сердечно благодарю доброго человека, выходя затем из лавки. Бельё доставят в школу, обереги уже на мне… Платья я купила. Здесь всегда лето, потому нужна только летняя одежда да ночные рубашки, и всё. Ночи здесь, девочки говорят, бывают и холодными, но что мне холод после Смольного института?

Теперь можно и возвращаться, потому что долгое отсутствие могут заметить. Кто знает, как Марья отреагирует на него. Ради интереса захожу в аптеку. Я подозреваю, что ничего от боли мне не продадут, потому что слишком много хороших людей быть не может, игра-то фашистская, а вовсе не людская.

— Мне нужно что-то от поверхностной боли, — информирую я аптекаря. — Что вы можете предложить?

— Снадобье имеется, — отвечает он мне. — Ясенец[4] в него входит целебный. Или же отвар красавы[5] обыкновенной.

— Как интересно, — тщательно держа лицо, улыбаюсь я. — Только не ведаю я, что позволено мне, схожу поначалу к лекарю.

Дёрнулся аптекарь, всё правильно. Я прощаюсь с ним и выхожу на улицу. Очень хочется мне плакать, потому что каратели опять показали своё зверское лицо. Может, обычная девочка и взяла доверчиво, что аптекарь предложил, но нас в Смольном институте очень пугать любили, именно оттого я узнаю названия. Нужно держать лицо, при этом остановить девочек, уже направившихся было обратно.

— Но почему? — удивляется Дарья.

— Красава — ядовита, — объясняю я ей, тяжело вздохнув. — А ясенец вовсе не целебный, больно от него коже будет…

— Значит, аптекарь хотел тебя убить? — удивляется Маруся, хотя причины её удивления я не ведаю.

— Сделать больнее скорей, — качаю я головой. — Каратели есть каратели.

Мне всё понятно, отчего я направляюсь туда, где видела печь самоходную, здесь мне делать больше нечего. Мы в полной власти подлых зверей, и выхода нет. Рано или поздно всё равно убьют, впрочем, с этим я смирилась. Девочек жалко, но тут ничего не поделаешь — мы все уже мертвы, хоть и не понимаем сего. Палачи найдут, как заморить.

Дарья тихо плачет, как и Маруся, кстати, а я уже нет. Хочется расплакаться, но такого удовольствия я врагам не доставлю. Пусть добиваются наших слёз иначе. Раз уж целую царевну уморили, то у княжны совершенно точно шанса выжить нет. Значит, нечего и метаться: совсем скоро я увижу мамочку, хотя путь к ней будет полон боли, я знаю это.

Оглядываясь по сторонам, я вижу улыбающихся, куда-то спешащих людей, весело играющих детей, да только знаю уже — обман всё это. Вокруг меня сплошная ложь, нацеленная на то, чтобы ударить побольней. Вот я доверюсь, расслаблюсь, и в самый неожиданный момент меня ударят посильнее, как уже били, лишив мамы. Именно поэтому я не верю никому и ничему. Пусть меня провели какой-то дорогой среди звёзд, но я всё равно в лагере, только выглядит он иначе.

Мы едем обратно в «школу», я