Княжна - Владарг Дельсат

— Немедленно прекратить! Как стоишь, смерд, перед княжной⁈ — выкрикиваю я, копируя наставницу. И кажется мне в этот момент, что сила какая-то рвётся из меня, отчего Аспида отбрасывает от свернувшейся на полу девочки. — Будь ты проклят, и всё семя твоё! — продолжаю я. — И все те, кто поднимут руку на ре…

Свет внезапно резко гаснет, меня как будто что-то выключает, а в следующий момент я вдруг оказываюсь совсем в другом классе. И вот тут меня накрывает волна ужаса. Это чувство будто идёт откуда-то со стороны, оно не моё, но я уже и дышать не могу от объявшего меня ужаса. В груди разгорается пожар, а мне становится всё страшнее, хотя кажется, дальше некуда.

— Прокляла учителя… — слышу я спокойный голос Марьи. — Силой княжеской своей воспользовалась, маленькая дрянь. Ты сейчас об этом пожалеешь… Генрих, — переходит она на немецкий, что я отлично слышу, — можете начинать!

— Вы уверены? — я не вижу, кто это говорит, потому что от затопившей меня паники не могу даже пошевелиться. — Хорошо, — говорит кто-то, и передо мной предстает нелюдь в чёрном.

Спустя мгновение я взлетаю в воздух — и приходит боль. Сразу очень сильная, по сравнению с которой розги наставницы в институте ничто, она заставляет меня хрипло кричать, но я себя не сдерживаю, ведь пожар в груди всё сильнее. Я не слышу и не вижу, что со мной делают, да и даже дёргаться не могу, а боль становится всё сильнее, заполоняя всё моё сознание.

Мне слышатся слова, коих я не понимаю, крики, которые я не разбираю, мой рассудок, всё понимание заполняет страшная, просто жуткая боль. Я вижу уже ту самую полянку, куда стремлюсь сейчас изо всех своих сил, вкладывая в это стремление даже испытываемую боль, уже захлёстывающую меня с головой. Я жалею лишь о том, что не попрощалась с Дашей и Марусей… пусть они проживут чуть подольше…

Пусть они проживут подольше, а я рвусь к той самой полянке, когда внезапно ощущаю себя в огне. Он лижет моё тело, стремится испепелить, как в том амбаре, и как раз в этот миг происходит столь желанное. Громко вопя, я падаю на мягкую зелёную траву знакомой полянки, где впервые встретила Смерть.

— Ты смогла совсем чуть, но изменить мир, — слышу я сквозь шум в ушах.

Видимо, говорит она уже некоторое время, просто я не слышала доселе. А Смерть в ответ на мою просьбу просто молча качает головой, стукнув затем посохом о землю, отчего всё вокруг меркнет, а я кричу от нестерпимой душевной боли.

Обретение

Мне лет семь было, когда в наш детский дом пришла мама. Она сразу же подошла ко мне и забрала домой. То время я помню плохо, привыкнув к тому, что у меня есть мама, хоть и разные у нас фамилии. Мы жили лучше всех, мама работала в энкаведе, я ею очень гордилась, а потом вдруг мама исчезла. Просто однажды не вернулась домой, а меня на следующий день отправили обратно в детский дом.

Такое предательство пережить было очень сложно, потому что мне изначально ничего не объяснили, лишь потом, намного позже, я узнала, что случилось и почему мамы больше нет. Год тогда был тридцать седьмой. Кто-то написал на маму донос, и её репрессировали. Я знаю это слово, потому что мамин приговор отменили в тридцать девятом, расстреляв затем доносчика, но маму это не вернуло.

Оказалось, что я не была членом семьи, потому что мама защитила меня, взяв под «временную опеку». Когда её арестовали, меня просто выкинули и забыли, а могли и в колонию отправить, тогда я бы… Не знаю, что было бы. Но энкаведе отняло у меня маму, и этого я не забуду никогда. Что мешало разобраться до расстрела? Почему только товарищ Берия смог понять, что мама не была виновной в том, что ей приписали?

Ко мне в детдом приходит дядя Виталий. Он единственный пытался помочь маме, но не смог. Его самого чуть не арестовали, но как-то пронесло. Пожалуй, он один меня у меня на этом свете. Подруги в школе, конечно, есть, ведь я комсомолка и на очень хорошем счету. Это тоже он сделал, как-то оформив мне отличную характеристику. Поэтому, наверное, ко мне претензий нет, а враги советской власти могут быть даже в энкаведе, так дядя Виталий говорит.

Тем не менее, больше никто моей мамой становиться не захотел, да я бы и не приняла, думаю, никого. Поэтому я часто прихожу на кладбище, куда её перезахоронили, когда отменили приговор. Сижу рядом с могильной плитой и разговариваю с ней. Мне так легче на душе становится, потому что очень одиноко без неё.

Эти сны начали сниться мне совсем недавно. В них я вижу сначала девочку, потом девушку, живущую своей сиротской жизнью. Сначала я думала, что она в тюрьме, потому что холодно и голодно ей было, а вот потом я узнаю, где она находится, и понимаю, что цари всякие не жалели даже «своих», дворян. Правда, увидев, что с ней сделали за литературу, я не выдерживаю.

— Дядя Виталий, скажи, а если бы ученице при царе подбросили литературу революционную, что было бы? — интересуюсь я.

— Ей было бы очень больно, Влада, — отвечает он мне. — А её родителям… Тут зависит от положения и денег.

Влада — это моё имя. Я названа в честь Великого Ленина, но женского имени такого нет, поэтому мне дали сокращённое, но я всё равно очень горжусь тем, что меня назвали в честь Вождя! Хотя сейчас у нас Вождь — это товарищ Сталин, но товарища Ленина никто не затмит, ведь благодаря ему мы все живём в социалистической стране.

— Она училась, — припоминаю я, — в Смольном институте, и ещё была княжной, кажется.

— Тогда её отцу пришлось бы раскошелиться, — улыбается мне дядя Виталий. — А она пожалела бы, что на свет родилась, потому что запугали бы девочку.

— Значит, ради денег, — задумчиво произношу я, но вопрос о том, как барышню пугали революционерами, не задаю — мне там всё понятно и так. — Дядя Виталий, а можно мне на пилота учиться?

— Отчего ж нельзя? — улыбается он. — Можно, конечно.

Вот так я попадаю в школу лётную. Правда, мне говорят сразу, что для истребителя я слишком хрупкая, что меня ввергает в уныние поначалу, но я держусь, конечно, ведь мне не сказали совсем «нет», мне только показали, что есть и другие специальности, поэтому