Княжна - Владарг Дельсат

— Виталий, — зовёт дядю Виталия тётя Зина. — Она где живёт?

— В детдоме, — отвечает он.

— Нет, Виталий, Влада у меня теперь живёт, — уверенно произносит она. — Пусть хоть пару месяцев детства ухватит. Товарищ Старинов?

— Очень хорошая мысль, — кивает тот, — просто великолепная. Так и сделаем, потому что у девочки кошмары могут быть.

Он, кажется, мне теперь полностью верит, вот только про «Тридевятое» я пока не рассказывала. Но расскажу, наверное, потому что там же девочек мучили. Интересно, я видела в той столовой буквально несколько мальчиков, державшихся особняком, а все остальные были девочками, и мучили же девочек. Это что-то должно значить, но вот что? Надо будет тётю Зину спросить чуть погодя, вдруг она знает, зачем нужно мучить именно девочек?

А ещё мне интересно, почему мне сразу же поверили… Дядя Виталий начал проверять мой рассказ, но ведь сначала он не отмахнулся от меня, а серьёзно очень отнёсся к нему. Вот только почему, мне непонятно, а спрашивать я опасаюсь пока. Мало ли какой ответ будет, не хочу я рисковать.

До той даты времени остается немного совсем, поэтому мне учиться надо интенсивнее, намного интенсивнее, и я думаю об этом всё время, пока мы едем в сторону аэродрома. Насколько я понимаю, в ночь никто не полетит, потому мы все где-то заночуем.

— Товарищ Старинов, — зову я товарища командира, — мне учиться нужно быстрее, значит, раз такое дело?

— Раз такое дело, то экзамены у тебя раньше начнутся, — хмыкает он, а потом советует пока ни о чём не думать.

Мне очень хочется ни о чём не думать, но не получается, потому что мысли думаются сами. Мне немного страшно, конечно, но я изо всех сил стараюсь не бояться, попытавшись ради озорства скопировать позу, в которой ходила Лада, которая институткой была. Получается у меня не сразу, но выходит в конце концов, я так чувствую, сидя в машине, а потом выхожу, сразу же постаравшись встать в ту самую позу.

— Убедительно, — произносит кто-то из военных. — Даже очень. Что скажешь, Илья?

— Да, такое не изобразишь, — кивает товарищ Старинов. — Это нужно именно что уметь. Влада, — обращается он ко мне, — вот так перед товарищем Сталиным стоять будешь, а сейчас не надо.

Я послушно расслабляюсь, пропустив мимо ушей его фразу, потому что «стоять перед товарищем Сталиным» — это, в моём понимании, что-то вроде «попрыгать на Луне», то есть теоретически, когда-нибудь… но точно невозможно именно для меня. Поэтому я и считаю сказанное просто шуткой.

* * *

Экзамены свои, хоть они и выпускные, я почти не замечаю. За меня берутся так плотно, что остаётся только повизгивать. Я живу на территории части, потому что тётя Зина там же обретается. Утро у меня начинается с зарядки, затем занятия в классе — минное дело, разведка, диверсионная, лётное дело. Очень много теории, которую в меня просто впихивают, но, в отличие от снов, не ругают, не пинают и не унижают. Несмотря на то, что я самая юная здесь, все очень уважительно относятся.

А вот после обеда у меня полёты. Сейчас пока на У-2, но не сказать, что это очень просто, хотя из меня, кажется, истребителя делают. Впрочем, я этому только рада, потому что… Я смогу убивать этих гадов, о которых рассказывал комиссар в отряде, да и мне уже есть, кого защищать и за кого мстить.

До той самой даты остаётся не так много времени, и экзамены в школе, куда меня привозят и увозят, воспринимаются отдыхом. Я постоянно в форме, платья отходят в прошлое, потому что мы уже на войне. Моя война пока здесь — в небе, в учебных классах, на физподготовке… Кормят, правда, очень обильно, но я не толстею, просто падаю в койку вечером, чтобы утром всё началось по новой.

— Ручка влево, левая педаль… — проговариваю я уже, даже когда иду в столовую или на занятия.

— Отлично, товарищ курсант! — одобрительно отзывается услышавший меня инструктор. — Завтра начинаете работу с Яком.

Я, ожидавшая «ишачок» или «чайку» аж замираю, позабыв, что тренировала до этого момента. Як — это очень капризная машина, я помню, что говорили промеж собой другие пилоты, поэтому волнуюсь, конечно.

А ещё меня обнимает тётя Зина, которую уже хочется назвать мамой. Она гладит меня, успокаивает, когда что-то не выходит, даёт даже поплакать. У неё своя подготовка, потому что товарищи командиры учли мой рассказ об уничтожении отряда и сделали какие-то свои выводы. Большую часть подготовки я не вижу, но она идёт полным ходом: постоянно на территории грузовики, бойцы бегают туда-сюда, да и командиры все взмыленные. Так что готовятся, хоть многого и не успеть, но готовятся. А в воскресенье приходит товарищ Старинов с другими товарищами к нам в гости. Мы пьём чай с пирожными, хотя я тянусь к хлебу. Не было у партизан пирожных, и именно тот факт, что я их не узнаю, заставляет товарищей командиров переглядываться.

— Влада, — обращается ко мне товарищ Старинов. — В отряде песни пели только народные?

— Ой, что вы, нет, конечно, — не чувствуя подоплеки, улыбаюсь я. — И «Вставай, страна», и «Иди, родной», а от песни об Одессе плакала Маня, она оттуда родом, кажется…

— А ты можешь спеть? — интересуется он. Товарищи же улыбаются и подсаживаются поближе, с улыбкой глядя на меня.

— Конечно! — уверенно киваю я, ведь многое же помню, да и меня охотно петь брали пионерки.

Я оглядываю их всех, потому что песню, которую я выбираю первой, нужно кому-то петь. Тётя Ира пела её Васе… Во снах очень много тёти Иры — она меня ту учит делать перевязки, ухаживать за ранеными, рассказывает, что бывает от страха, а что от боли, хотя самые тёплые сны у меня с мамой Лидой да тётей Зиной. Я оглядываю товарищей и вижу среди них молодого парня чуть ли не моих лет. Кажется, Сашей его зовут. Вот ему я спою эту песню.

Я встаю, глядя ему в глаза, и он тоже поднимается со своего места, а я вспоминаю партизанский отряд, нас всех у костра и тётю Иру, убитую затем вместе со всеми. Я вспоминаю чёрную плеть карателя и крик загрызенного мальчишки, я чувствую желание рвать зубами фашистскую нечисть и только тогда начинаю:

— Иди, любимый мой, родной![6] — и все вздрагивают от ярости в моём голосе.