Княжна - Владарг Дельсат

— Молодцы, ребята, — кивает нам комэск. — Идите сюда…

Мы подходим поближе к карте, а он показывает нам обоим нашу зону ответственности — железная дорога. Ключевой участок, между прочим, основная артерия, можно сказать, поэтому есть чем гордиться. Тут внезапно выясняется ещё, что нам позывной нужен — не по номеру самолета, а личный, чтобы враг не мог сразу понять, кто говорит.

— Лада, — сразу же сообщаю я, потому что уже сроднилась с девочкой из снов.

— Витязь, — в тон мне отвечает Сашка, заставляя командира улыбнуться, но позывные он записывает.

Привычное имя обретает вторую жизнь, заставляя меня уже этому факту радоваться. Во мне сейчас и дрожащая институтка, и сломленная малышка, они все во мне и будут мстить гадам за всё. За боль, за страх, за маму Лиду… Они будут мстить, но чуть попозже, потому как надо поесть. Пока едим, кстати, повариха Елена Викторовна рассказывает нам последние новости.

— Комполка, — говорит она. — Захотел смотр провести какой-то. Пригласил партийных, выстроил самолёты, построил всех, а тут эти как раз и налетели.

— То есть навели их? — интересуется Сашка, пережёвывая вкуснейший шницель.

— Всё может быть, ребятки, — вздыхает наша кормилица. — Так что вы поаккуратнее там.

— Сашка… — наблюдая за тем, как садится пара, зову я ведущего своего, — на посадке или взлёте подловить просто, что делать будем?

— Подумаем, — отвечает он мне. — Вот поспим и подумаем.

Это он правильно говорит, надо отдохнуть, мы ж весь день, с раннего утра в воздухе, а учитывая, что истребителей несколько дней никаких не было, фрицы, скорее всего, обнаглели. Поэтому работы будет — непочатый край.

— Есть у меня чувство, — негромко говорю я Сашке, когда мы заканчиваем с едой, — что не только мне сны снились.

— Правильное чувство, — хмыкает он, улыбнувшись. — Но ты этого не говорила, да и я молчал.

— Ага! — широко улыбаюсь я.

Значит, получается, кому-то ещё они снятся, а у того опыта и знаний побольше, отсюда и изменения такие. Это здорово, потому что комиссар ведь тоже рассказывал, что только слышал, но не видел, мог и ошибиться. Но тут уже есть кто-то, кто очень активно работает…

По слухам, фашисты давят, отчего нашим приходится отступать, вот только делают они это очень медленно и совершенно никуда не торопясь, потому ситуация не такая уже, как рассказывал товарищ комиссар. Ну а досюда они долетают, конечно, правда, радости у черномундирников от этого теперь будет поменьше. Так я думаю, отправляясь в сторону «девичьей» палатки, когда в небо взлетает красная ракета. Не судьба отдохнуть, значит.

Молча разворачиваюсь и бегу в сторону самолётов, этим же заняты и все остальные пилоты эскадрильи. Говорить не о чем, нужно успеть всё сделать быстро, потому что просто так общую тревогу не объявляют. Пристегнув парашют, прыгаю на своё место.

— … Задача — сорвать бомбардировку города, — ловлю я самый конец сообщения.

Что же, вот и начинается просто работа. Так и дядя Виталий говорит, кстати, не «бой», а просто — «работа». Это действительно наша работа — убивать пришедшую в наше небо мразь. И мы убьём их всех.

Пилоты

Подумать только, целый год прошёл… Уже год мы летаем, стреляем, даже сбиваем, о чём говорят награды на Сашкиной и моей груди. Мы с ним всегда вместе, я и не представляю себе уже, что было бы, не будь его… И спасал он меня множество раз, и обнимал, и ругал… А ещё мы целовались. Он очень вкусно целуется, так ласково, что мне кажется, земля уходит из-под ног.

— Влада! — вот и Сашка, лёгок на помине. — Там артисты приехали, пойдём?

— С тобой я куда угодно пойду, — слегка смутившись, признаюсь ему.

— Я тебя тоже люблю, милая, — негромко произносит он, обнимая.

И кажется мне в этот миг, что всё вокруг исчезает: аэродром, война, лето жаркое — всё. Есть только мы с ним на целом белом свете. Наверное, это и есть настоящая любовь, но задумываться не хочется, только чтобы он был всегда. И вот так, улыбаясь друг другу, мы идём туда, откуда уже слышны звуки настраиваемых инструментов.

Сегодня у нас один из спокойных дней, нас отводят в тыл для переучивания на новую технику. Говорят, по итогам боёв Яковлева чуть не посадили, а кого-то выпустили, но я за слухами почти не слежу — некогда мне. А вот тётя Лена, которая с нами так и ездит, она внимательно следит и даже информирует нас, да только я почти ничего не понимаю, вот неинтересно мне это. Ну помер кто-то, ну и что… Меня это не касается. Иногда ловлю себя на мысли, что энкаведе так и не простила за маму, потому, наверное, и сижу тише воды, ниже травы.

Мы выходим на небольшую поляну, укрытую сверху маскировочными сетями, усаживаемся рядом с товарищами. Вот так подумать — просто сеть с листочками и травой, а сколько жизней она уже спасла! Кто-то очень головастый у нас наверху появился, точно. Головотяпства, по слухам, меньше стало, да и не дошли фрицы до Москвы, как в рассказе товарища комиссара во сне моём.

От тёти Зины письмо вчера получила. Как его только сумели передать из партизанского отряда — неведомо мне. Также поговаривают, что все детские дома вывезти успели, да и большинство детей уехало, кто с родителями, а кого и принудительно почти. И кажется, на первый взгляд, что жестоко это, но я-то знаю… Вот и не будет у фрицев поганых детских лагерей. Не дождутся твари детской кровушки, ведь хорошо это!

Я сижу и слушаю песни — хорошие, добрые, а ещё злые, на бой зовущие, когда вдруг мелодия сменяется, звучит вальс… Он звучит и звучит, когда Сашка, вдруг решившись, протягивает мне руку. Наверное, жутко глупо выгляжу я сейчас в лётном комбинезоне, но мой любимый ведёт меня в вальсе, и будто весь мир исчезает вокруг. А слова-то какие хорошие! Но я почти и не воспринимаю их — меня Сашка ведёт, отчего я только, кажется, млею.

Лишь когда заканчивается мелодия, я неожиданно для себя подаюсь ему навстречу, и мы замираем в поцелуе под аплодисменты наших боевых товарищей. Этот вальс мне теперь уже никогда не забыть, потому что, лишь разомкнув губы, я слышу предложение. Ну, то самое предложение! И, конечно же, отвечаю…

— Пойдём к комиссару, — предлагает Сашка, а я киваю.

Комиссаров нет уже, совсем нет, но мы