Княжна - Владарг Дельсат

держу себя в руках, да и он… Мой взгляд приобрёл стальную твёрдость, а глаза научились выискивать чёрточки самолётов врага. Состарила нас обоих война, ничего не поделаешь тут, хоть и улыбаюсь я по-прежнему, но чувствую себя более мудрой и опытной. И сны, в которых мне уже всё ясно, не беспокоят меня.

Восьмилетней девочке, смотрящей на мир сквозь призму Майданека и Смольного института, конечно, было трудно понять, но я-то вижу. Из девочек готовили рабынь. Бессловесных, всего боящихся рабынь. И делали это опять же немцы, неведомо как пробравшиеся в то самое царство. Если бы я сейчас на её месте там была, я бы им партизанскую войну устроила. Твари какие — над детьми издеваться. И вот за ту самую Ладу я бью их здесь. Может быть, если побольше набью, там их не будет?

— Право десять — «худой», — оживает радио, передавая мне информацию бесконечно любимым голосом.

— Поняла, работаю, — спокойно отвечаю я, входя в боевой разворот.

А он меня уже видит, да и его сопровождение тоже. Сашка запрашивает аэродром о помощи и срывается вслед за мной. Горячка боя захватывает нас обоих, но действуем мы, как единый организм, отчего «фрицам» солоно становится. И вот когда на оставшуюся девятку падают из неба мои товарищи, я, наконец, срезаю гада, к тому же, похоже, насмерть. Очень уж характерно падает самолёт — совершенно неуправляемо. И вот после этого фрицы будто с ума сходят, желая убить именно меня, но кишка у них тонка.

Из этого боя мы выходим потрёпанными, но живы все, что радует. Правда, больше половине самолётов требуется капитальный ремонт, но и кучку мы проредили знатно. Интересно, отчего они так озверели?

Едва посадив машину, я выползаю на крыло, чтобы съехать вниз, попадая в объятия мужа. Некоторое время мы увлечённо целуемся, не замечая никого вокруг. Просто не видя и не слыша, что понимает, кажется, даже немного ошарашенный командир. Судя по его лицу, мы кого-то важного убили. Вот и хорошо, мне это очень нравится.

— Если вы закончили, — начинает он, и нам приходится оторваться друг от друга. — То не хотите узнать, кого вы приземлили?

— Не-а, — кручу я головой. — Он же не последний гад, вот когда последний останется…

Но выслушать всё-таки приходится. Важную птицу мы ухлопали, даже очень важную, поэтому ближайшие дни будут сильно динамичными. Но вот когда мы уже расходиться хотим, к командиру подбегает бледнющий радист, протягивая листок телеграммы. Комполка читает и меняется в лице.

— Боевая тревога! — выкрикивает он. — Фрицы несут химию!

Хочется выругаться очень нехорошими словами, потому как гады решили залить наши города тем, что убьёт население. Видимо, что-то очень важное на убитом фрице держалось, раз у них такая истерика. Но самолёты у нас частично к вылету не готовы, что делать? Комполка приказывает выкатить машины из резерва — они только вчера прибыли и предназначались для пополнения, но оно пока, по-видимому, перетопчется.

Я получаю новую, только с завода, машину, Сашка мой тоже, но рассусоливать некогда — пока их заливают под крышку, пока заряжают, я быстро бегу в нужник и обратно. Откуда-то появляется страх, который я быстро давлю, но он всё не хочет давиться, непонятно почему.

Наскоро обнявшись и поцеловавшись с Сашкой, залезаю в свою новую машину, узнавая, что враг только взлетел. Это значит — нас разведка проинформировала заранее. Теперь важно не пустить этих выродков к людям. Полк взлетает один за другим, направляясь в сторону совершенно обезумевших фрицев.

Встречаем мы их километров через полсотни, над вражьей территорией, моментально вступая в бой. Наши с Сашкой цели — бомбардировщики, ребята из второй занимаются истребителями, а наша, первая, несущими смерть. Огонь плотный донельзя, заметно, что фрицы поставили на карту всё, да и знаем мы, что сейчас за штурвалами эсэсовцы, довели нам это. Жалеть некого, да и не будем мы жалеть.

Я лишь на мгновение теряю мужа из вида, но затем вижу его объятую пламенем машину. Сердце останавливается, в груди всё сжимается. Нет! Нет! Только не он!

— Сашка! Прыгай! — кричу я, не надеясь, что он услышит. — Прыгай!

— Поздно, — слышу я в ответ. — Поздно, родная, — звучит в грозовом небе. — Будь счастлива, Ладушка!

И в тот же миг он берёт на таран оставшийся бомбардировщик. Гремит сильный взрыв, и тут я теряю всякое соображение. Я рвусь к врагу, желая уничтожить и погибнуть, я хочу к Сашке! Ну пустите меня к нему! Я рычу яростно, не слыша никаких команд и приказов, ведь жить мне совсем незачем. Яростное рычание распарывает, кажется, само небо, являя звёзды, и…

Одна

Я смотрю в белый потолок, пытаясь прийти в себя, что мне не удаётся. Мне это не удаётся который день, потому что я, кажется, и не живу вовсе. Погибший на моих глазах Сашка, наверное, унёс и меня вслед за собой. Что я творила? Как умудрилась приземлиться потом? Почему я в госпитале? Не понимаю…

Я лежу тут уже месяц, говорят, разбилась сильно на посадке. Зачем я вообще садилась? Почему не ушла вслед за Сашей? Неведомо мне это… Днём мозг фиксирует только факты: врач пришёл, врач ушёл, медсестра пришла, судно дала, поесть заставила, ушла… Живу я во сне. Там во сне есть Сашка. Он теперь ко мне во сне приходит. Там я живая, а тут мёртвая, мертвее не бывает. И я закрываю глаза, проваливаясь в сон.

— Ну что ты, маленькая, гробишь себя? — укоризненно спрашивает Сашка.

Мы с ним сидим на скамейке в каком-то парке, вокруг бушует лето… Сашка именно такой, каким я его запомнила в тот последний раз. Он обнимает меня и старается уговорить, а я прижимаюсь к нему и плачу. Просто плачу, и всё.

— У тебя вся жизнь впереди, — продолжает он меня уговаривать.

— Нет меня без тебя, — отвечаю я ему. — Совсем нет, понимаешь?

— Ох, малышка… — вздыхает он. — Давай тогда договоримся так: ты быстро выздоравливаешь, бьёшь гадин, сколько можешь, а потом мы встретимся.

— А как мы встретимся? — спрашиваю я его, не веря своим ушам.

— А вот будет тебе сюрприз, — улыбается он мне нежно-нежно и целует ещё, как только мой Сашка умеет. — Но только ты заканчивай умирать, хорошо? Ты ещё не за всех отомстила.

Вот тут он прав — я отомстила пока не за всех. И за Сашку ещё надо, а так как жить мне незачем, то ни одна гнида не уйдет. Этот разговор, пожалуй, возвращает мне не смысл жизни, нет. Он возвращает мне ненависть.