Княжна - Владарг Дельсат

накал боёв растёт, да и учитывая то попытку с химией, то сейчас что-то непонятное… В общем, вполне следует ожидать не самых приятных сюрпризов. И вот для этого мне надо подумать, что сделать можно. Но сначала — поговорить с дядей Виталием, а потом найти и продавить решение. Потому что мало ли что придумали нелюди?

Приезжает он ровно через два часа, хоть часы сверяй, на чёрной машине, но не один, с ним ещё этот дядька по имени Наум, а фамилию его я запомнить почему-то не могу. Обменявшись приветствиями, дядя Виталий ведёт меня в одну из комнат штаба, который он, кажется, знает гораздо лучше меня.

Комната выглядит вполне обычно — сейф, стол на учительский похожий, с графином воды на нём, несколько стульев и портрет товарища Сталина. Всё. Рассевшись, мы некоторое время молчим.

— Ну, здравствуй, Лада, — улыбается мне дядя Виталий. — Сначала мы поговорим о том, что можем сделать для тебя, а потом — о нашем.

— Хорошо, — киваю я, принимая план.

Откинувшись на стуле, я рассказываю о Машеньке, потерянной девочке, которой очень нужна семья и совсем не нужна война. Я рассказываю о том, как она смотрит, как ест и как ей страшно летать, несмотря на то даже, что показывать это она не спешит. Как она приняла меня, и…

— Я тебя понял, — кивает мне дядя Виталий. — Обещаю, что будет у твоей Машеньки и мама, и папа. Это всё?

— Мне бы придумать, как одной летать, — объясняю я ему. — Чувство у меня такое странное, что скоро… Скоро уйду я к Саше моему…

— Значит, вовремя мы приехали, — грустно улыбается он мне. — Наум, показывай, — обращается он к разведчику. А кем тот ещё может быть?

Оказывается, бомбочкой я попала в заряд для какой-то очень большой пушки, за что наш экипаж ещё наградят. Ну вот там всё детонировало, но это ещё не всё. Приезжает комиссия из Берлина, с собой везя что-то очень секретное, что-то такое, что выяснить не удалось, но зато есть мнение, чем это может быть. Задача — всех убить, но это, скорей всего, путь в один конец.

До моего признания они собирались поднимать весь полк, безо всяких шансов, но теперь… Я понимаю — вот оно, то главное, после чего я смогу уйти к Сашке. Приказывать такие вещи не может никто, но… А я будто вижу наших девчат, как они улыбаются, как шутят и как плачут после боя по невернувшимся. Что дороже — сотня девчонок или одна, которой незачем жить? Ответ очевиден.

— А можно спросить, — интересуюсь я. — У кого ещё были сны? Ну… понятно какие.

Науму действительно понятно. Он начинает свой рассказ, в течение которого мои глаза становятся всё больше. Эпизодические сны были и у Ворошилова, и у Кузнецова, и у Рычагова, и даже у товарища Сталина, именно поэтому успели изменить многое. Очень многое успели, и наш мир уже совсем не похож на тот, где убили маму Лиду. Это меня радует, но…

— «Утёнок» много не возьмёт, — объясняю я. — Тут нужен «Илюшин», или что-то подобное.

— У тебя будет «что-то подобное», — отвечает мне дядя Виталий. — Если собьют, то изучение их в тупик заведёт, что тоже хорошо.

Я согласна — это действительно хорошо, просто великолепно, потому как нелюди потеряют темп, отрабатывая тупиковые ветви. Меня интересует, что это за самолёт и разрешат ли мне опробовать, а Наум показывает на карте, где и что, куда можно сбросить бомбы, если что-то останется после основной цели.

— Бомб у тебя четыре сотни кило, — инструктирует меня дядя Виталий. — Это перегруз, конечно, но лучше больше, чем меньше.

Тут он прав. У меня есть часа четыре до того момента, когда надо будет лететь. Скорее всего, моя жизнь здесь закончится, поэтому нужно попрощаться с Машенькой, то есть в госпиталь съездить, переписать аттестат на неё, чтобы после… Чтобы у неё было больше еды, ну и семье тоже какая-никакая помощь. И попробовать самолёт ещё надо.

Дядя Виталий отвозит меня в госпиталь, а самолёт — новый, с закрытой кабиной — для меня уже начинают готовить. Бумагами обещает заняться он сам, а я иду к Машеньке. Я иду к своей сестрёнке, которой предстоит потерять меня, зато обрести семью. Ей нужно дожить до конца войны и обязательно быть счастливой.

— Чтобы обязательно была счастливой! — строго говорю я ей. — Проверю!

Маленькая моя плачет, горько плачет, всё-всё понимая, но я успокаиваю её, потому что верю дяде Виталию: у моей Машеньки будет мама. И для того, чтобы выжило как можно больше таких девчат, я и лечу сегодня в ночь. Это точно мой последний вылет, потому что вариантов нет — фрицы зениток натаскали видимо-невидимо. Есть, конечно, шанс уцелеть, но он маленький, очень.

Нужно ли прощаться с девчатами? Сильно подружиться я ни с кем не успела, именно потому что живу только во сне. Нет у меня жизни там, где нет моего Сашки… Странное что-то со мной происходит — я двигаюсь, ем, улыбаюсь, воюю, но нет меня в этом мире уже. После Сашкиных последних слов умерла и я, я знаю это, потому ничего не боюсь. Спокойно лезу в кабину необычно выглядящего самолёта — он какой-то округлый, что ли… Спокойно изучаю органы управления, делаю контрольные взлёт-посадку и возвращаюсь, чтобы попрощаться.

В последний раз глядя в лица дяди Виталия, Наума, Тани, провожающих меня девчонок, я улыбаюсь. Эта моя жизнь была намного более счастливой, чем та, что оказалась у институтки, да и у маленькой девочки Лады. Поэтому товарищ лейтенант залезает в машину, чтобы прыгнуть в ночное небо, туда, где меня ждёт Сашка. Но сначала фрицы ждут-не дождутся…

Новый путь

Глядя на цель, уже подсвеченную первыми бомбами, я всё понимаю: девчонки бы просто погибли зря, а мой самолёт имеет шанс. Прыгать я не буду — попаду или в огонь, или в лапы нелюдям, а так хоть быстро получится. Ну что же, Сашка, я иду к тебе! Я скоро!

Самолёт вздрагивает от попаданий, почти теряя управление, но, направляемый моей твёрдой рукой, летит на цель. Огромное полусферическое нечто увеличивается в стекле, а я улыбаюсь, улыбаюсь и пою ту самую песню, с которой идут в бой мои товарищи. Радио включено, и я знаю: эти гниды слышат меня, слышат мою песню!

— Сдохните, твари! — кричу я в конце, и…

Падаю на знакомую зелёную полянку. Сашки здесь нет, зато есть несколько ошарашенная Смерть. Она смотрит на мой китель, на