Княжна - Владарг Дельсат

узнаем, сейчас же мне важно другое — всё ли они едят из того, что мы едим, с остальным разберёмся. Вот памяти этой девочки, которой я стала, у меня нет совершенно, да и разглядеть себя я пока не смогла, поэтому, как выгляжу, не знаю. Ладно, будет ещё время…

Дочкам я мурлыкательные имена дала, и они им, я вижу, очень нравятся. Мариша чуть темнее волосами, чем Маруся, так и различаю, а глазки у обеих какие-то искрящиеся, необыкновенные, голубого цвета. Возможно, потом у них, как и у котят, цвет глаз изменится, но пока он такой небесно-голубой. Красивые они у меня и очень послушные, да и меня приняли моментально. Интересно, почему? А я почему? Хотя я-то понятно…

Пошевелились одновременно, проснулись и подглядывают за мной. А я чувствую это, сразу обнимая пискнувших малышек. Прижимаю к себе этих солнышек, что жмурятся от удовольствия и чуть не урчат. Некоторое время мы тратим на то, чтобы пообниматься. Они маленькие совсем, им это очень нужно, да и мне, признаться, тоже. Вот я и стала мамой двоим малышкам, но какое-то глубинное чувство говорит, что это правильно. Перед глазами моими мама Лида, вот прямо мнится мне: стоит она на фоне этих серых стен и кивает, поддерживая меня.

— Проснулись, мои хорошие? — интересуюсь я, гладя льнущих ко мне девочек.

— Да-а-а, ма-ма, — тянут они хором, демонстрируя, как им приятна моя ласка.

— Сейчас послушаем, что нам этот недобиток сказать хочет, — объясняю я детям. — А потом посмотрим, что дальше делать будем.

— Почему «недобиток»? — явственно удивляется голос «спасателя».

— Считать опасными, желать убить, замучить тех, кто не похож на тебя, — начинаю я говорить, с трудом сдерживая себя, — может только фашист. Видать, не всех гадин мы в сорок третьем раздавили. Ну да ничего… — в моём голосе угроза, я знаю это. Но пусть знает, фашист проклятый.

— Согласно протоколу два-семь-четыре, любая фауна, не относящаяся к экипажу корабля, является потенциально опасной, — отвечает мне фашист.

— Я тебе покажу фауну, — мрачно обещаю я. — Дай только тебя найти, фашист проклятый! Голыми руками задушу!

Доченьки нашу перепалку слушают, но не реагируют почти никак, только, услышав злость в моём голосе, прижимают ушки. Но я глажу малышек, отчего они успокаиваются. А недобиток этот молчит, просто молчит, никак не реагируя на меня. Но я глажу доченек, продолжая свою речь. Сейчас во мне говорит маленькая девочка Лада, родных которой такие вот нелюди сожгли, потом убили маму, а её саму отправили в лагерь, хорошенько помучив при этом. Я говорю ему, что ни одна поганая лапа не коснётся моих детей, пока я дышу. Вот что я говорю этому недобитку!

— Противоречие основных протоколов, — отвечает он мне. — Основной разум отключён, приказывайте.

— Что это значит? — не понимаю я.

— Мозг спасательного корабля «Янус», по утверждению разумного, нарушил основные принципы безопасности, поэтому отключён, — объясняет мне ставший механическим голос. Даже тембр его меняется. — Приказы человека приоритетны.

Я всё равно не понимаю, что он имеет в виду, поэтому, усадив моих маленьких поудобнее, начинаю расспрашивать так, как учили, считая, что даже самые необычные факты фактами быть не перестают. Вот что мне удаётся выяснить: я нахожусь в спасательном корабле, неизвестно где, потому что даже море неизвестный мне назвать не может. Или не понимает меня, или это здесь как-то иначе называется. Далее. Тот голос, который всем тут управлял, отключён, что бы это ни значило, и теперь никто ничего без команды делать не будет. Ни плохое, ни хорошее. Врёт, поди, но пока и так сойдёт.

— Включи запись, которая для нас оставлена, — прошу я этого непонятного.

— Выполняю, — произносит голос, которого я пока решаю звать «Фрицем», о чём ему и сообщаю. — Принято, — отвечает он мне.

Вот сейчас и узнаем, что здесь за игры непонятные — то ли мы все в лагере каком странном, то ли моих малышек обидеть хотят, то ли ещё что… Не очень я понимаю, что здесь происходит, а вот с правильными вопросами у меня не очень, я пилот всё-таки, а не разведчица. Хотя если надо будет… В этот момент раздаётся щелчок, появляется звук — что-то трещит, что-то визжит, что-то хрустит, и вот на этом фоне ко мне обращается взволнованный женский голос:

— Воспитанница Евстигнеева! — женщина замолкает, затем продолжая. — Ладочка! Мы надеемся, что «Янус» сможет выйти из блуждающей чёрной дыры! С тобой будут двое котят расы Уррх! Они ещё слепые, но, когда откроют глаза, первого, кого увидят, воспримут мамой. Не подходи к ним близко, а то пожалеешь!

В этот момент что-то хрустит и запись прерывается, а я грустно улыбаюсь. Почему малышки меня так быстро приняли, теперь понятно. Почему они с ходу разговаривают — не очень, но не это важно. Учитывая явно прозвучавшую угрозу в конце этого сообщения, более похожего на бессвязные выкрики, всё ясно. Мне становится всё понятно: там были совершенно точно фашисты, доверять которым нельзя. Интересно, а управлять этой штукой я могу?

— Ты можешь двигаться на восток? — интересуюсь я у Фрица.

— Движение в направлении станции «Восток», — подтверждает мне недобиток, а я, даже и не думая тянуться к управлению, беру малышек за руки, чтобы отправиться в то место, где они были до встречи со мной.

Насколько я помню, на кораблях это называется «каюта». А каюта, где были котята, или предназначена для них, или их камера, но я буду с ними, поэтому ничего случиться не может. Похоже, я действительно попала в будущее. А здесь — фашисты, несмотря на то что говорят по-русски. Как так вышло-то?

* * *

Если мы на фрицевской территории, то на востоке должны быть наши. Поэтому я приказала недобитку везти нас на восток. А пока я усаживаюсь с моими малышками в каюте, где удобная полукруглая кровать и много подушек. Если у них только-только глаза открылись, значит, они маленькие ещё совсем, но выглядят трёхлетними, что меня удивляет.

Вот и зеркало. Из вытянутой зеркальной поверхности на меня смотрит княжна такой, какой она была в десять лет, только глаза выдают. Взгляд у меня жёсткий, ищущий опасность для моих детей. Одета я в такой же примерно комбинезон, что и у них, при этом у ворота видна красная полоса. Что это значит, я не очень понимаю, точнее, совсем не понимаю — нет у меня памяти этой девочки, кем я стала. Итак, мне десять лет, я ребёнок, и любой взрослый — враг, пока не доказал обратного.

Котята мои утомились уже, а ведь всего часа два бодрствовали. Значит,