Княжна - Владарг Дельсат

class="p1">А я пою, будто действительно провожаю Сашу в бой, защитить детей, всех закрыть от чёрной нечисти! И вокруг меня встают командиры. Не нечисть — люди, они встают рядом, смыкаясь в круг. А я смотрю только на Сашу, на его сведённые брови, на обещание в глазах его — защитить. И сразу же, без перехода, пою я следующую песню, от которой глаза товарищей командиров становятся круглее. В них появляется жёсткость и желание убить гнилую фашистскую нечисть[7], о которой поётся в песне.

— Да… — негромко, откашлявшись, произносит товарищ Старинов. — Это нужно будет дать прямо в тот же самый день. Наум, озаботься.

— Понял, — кивает сидящий рядом с ним командир.

Тётя Зина сидит бледная, да все вокруг бледные, но с какой-то решимостью в глазах, будто пытаются в себя прийти, и тут мне вспоминаются стихи, которые читал товарищ комиссар. Я понимаю, что и их тоже надо, но вот автора не помню, он-то, наверное, получше написал бы…

— Я ещё стихи помню, — говорю я в полной тишине, а Саша в это время пересаживается ко мне поближе. — Только, наверное, не полностью, потому что только раз слышала, их товарищ комиссар читал у костра.

— Расскажи, что помнишь, — просит меня товарищ Старинов. — Думаю, обычные стихи комиссар читать бы не стал.

— Они очень хорошие стихи, товарищ командир, — убеждённо говорю я ему. — Очень! Но я не знаю, кто их написал, только сами стихи…

И тут Саша вдруг робко приобнимает меня, будто желая поддержать, показать мне, что я справлюсь, что я смогу. А я снова вижу перед внутренним взором мёртвые глаза мамы Лиды, замученную пионерку Веру, теперь-то я понимаю, что с ней сделали, людей в полосатой одежде.

— Если дорог тебе твой дом…[8] — негромко начинаю я, но ненависть оживает во мне, требуя убивать чёрных тварей, ведь я не забитый ребёнок, которому незачем жить.

Я комсомолка, а вокруг сейчас мои товарищи, защитники. Они слушают мои слова, полные ненависти, которые вспоминаются будто сами по себе. Я действительно сейчас на той самой поляне, а дяденька комиссар читает именно мне, прося — нет, приказывая уничтожить эту гниду.

— Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! — требую я от Саши, от товарищей командиров. И чувствую я: это Лада во мне требует, замученная фашистами девочка взывает к защитникам сквозь время. — Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!

— Охренеть! — реагирует тот командир, которого товарищ Старинов назвал Наумом. — Но я, кажется, знаю автора, так что тоже сможем дать.

— Тогда сразу после объявления, — предлагает самый главный тут. — Объявление, а сразу за ним сначала стихи, а потом и песню, тогда, думаю, будет проще.

Они начинают что-то обсуждать между собой, а я чувствую руку Саши, и мне становится как-то легче на душе, как будто он действительно готов меня защитить. Но как же так, ведь я ему никто?

— Я защищу тебя, Влада, — слышу я негромкий голос и понимаю: это Саша говорит, вторя моим мыслям.

Я оглядываю вдруг замолчавших товарищей, предчувствуя, впереди тяжёлый бой, но мы выстоим, потому что иначе не может быть.

Война

Я знаю, что должно произойти в этот воскресный день, да все знают, но тем не менее мы с тётей Зиной и Сашей в этот день в Сокольниках. На границе, я знаю, уже вовсю кипят бои, но здесь сейчас мирно. Последнее мирное для Москвы утро… Ещё никто не знает, что к нам пришли страшные звери, ещё не плачут матери по убитым детям, ещё не горят печи и не сливают кровь из детей проклятые выродки…

Саша как-то очень незаметно становится близким. Он всегда рядом — на подготовке, даже в небе, потому что оказывается пилотом. Нас с ним прикрепляют к полку противовоздушной обороны столицы, он мой ведущий, именно поэтому оставшееся время мы слётываемся. Начальство пыталось возражать, но с энкаведе не спорят, поэтому я уже щеголяю сержантскими треугольниками, а Сашу неожиданно производят в младшие лейтенанты.

Мы в своей форме, отчего привлекаем внимание милиционеров, но, видя рядом с нами тётю Зину в своём, интерес они сразу же теряют. Шесть часов уже гремит страшная война, целых шесть, и на границе очень тяжело, я слышала, когда нас почти в приказном порядке отправляют. При этом после объявления нам нужно уже в полк, так что это чуть ли не последний шанс побыть с тётей Зиной, ставшей мне почти мамой за это время.

Вот и полдень. Парк полон гуляющих. Пионеры, не знающие, что многие из них встанут рядом со взрослыми, комсомольцы. Шары летают над площадью, из репродукторов льётся песня. Пока ещё мирная песня, но я-то знаю… Я знаю, что скоро прозвучит объявление, давая нам право уничтожать поганую нечисть. Любой ценой и всеми силами защищать то, что нам дорого. Я отомщу за тебя, мама Лида, клянусь!

— Граждане и гражданки Советского Союза, — звучит знакомый всем и каждому голос товарища Сталина[9]. — Братья и сёстры, — продолжает он.

Странно, товарищ комиссар говорил, что объявление читал товарищ Молотов, а сейчас из репродукторов звучит голос вождя. Он рассказывает о том, что проклятый враг, для которого важно, чтобы нас не было, напал на мирные города и сёла. Он не говорит о скорой победе, но вселяет уверенность в сердце каждого — мы победим, потому что иначе не может быть.

И сразу же после его речи волнующийся молодой голос читает те самые стихи, а люди слушают в полной тишине. Они слушают и наливаются ненавистью, потому что написавший эти стихи действительно находит тропку к каждому сердцу. И звенит над площадью в парке Сокольники: «Убей его!» А затем музыка… Я-то никогда не слышала с музыкой эту песню, а тут…

— Вот и всё, ребятки, — тётя Зина обнимает нас с Сашей. — Постарайтесь остаться в живых.

— Береги себя, — прошу я её. — Ты одна у меня на свете.

— И ты береги себя, — обнимает она меня на прощанье, потому что автомобиль уже нетерпеливо гудит. — Прощай, милая…

Эти объятия я запоминаю, кажется, навсегда, но время действительно… Поэтому, поцеловав почти ставшую мне мамой женщину, мы с Сашкой устремляемся к вездеходу, приписанному к нашему полку. Спустя мгновение уже быстро едем в сторону части, чтобы готовиться к вылету. Нам нужно закрыть небо столицы, если надо, и собой. Поэтому я настраиваю себя на бой.

Оказавшись почти на лётном поле, бежим в штаб, укрытый уже маскировочной сеткой, за заданием, хотя оно