Княжна - Владарг Дельсат

же расспрашиваю девочек о том, чему там учат. Они послушно рассказывают, но что-то мне в услышанном не нравится, потому что я слышу страх в каждом слове, при этом, например, Дарья и сама не понимает, почему вдруг начинает дрожать. Наверное, скоро и я так буду, ведь меня совершенно точно убьют хотя бы из-за статуса. Причём постараются убить так, чтобы душа рвалась, наверное… Колдуны же проклятые… Каратели чёрные.

Вот и терем школьный, кажущийся чёрным. Вижу я дымку какую-то чёрную над самим теремом, только что значит это, не ведаю. Вряд ли что-то хорошее, посему только вздыхаю, направляясь в компании молчаливых девочек в наши покои. При этом мне почти никто не встречается, да и не спрашивает ни о чём. Я будто в коконе непроглядном, отчего чувствую себя, будто в институте.

— Ужин через час, — негромко замечает Дарья. — А после…

— После? — переспрашиваю я, и тут она начинает дрожать всем телом, а в глазах девочки появляется обречённость.

Мне всё становится понятно: после ужина будет больно. Возможно, не мне, хотя, учитывая улыбку Марьи, кто знает… Но вот девочки в опасности, и как им помочь, я просто не ведаю. Одно дело — взять вину на себя, совсем другое — когда просто не знаешь, в чём вина. Но я попробую что-то сделать всё же, возможно, и на ужине. Хотя нет, нельзя. Если показать карателям, что девочки стали мне важны, их же насмерть забьют, дабы доставить мне поболе мучений. Что же делать?

Я сажусь на свою постель, но Дарья сгоняет меня, позволяя мне вспомнить, — разоблачаться полностью надо, чтобы на кровати находиться. Странные правила, но, учитывая, где я нахожусь, вовсе не удивительные. Думаю, что и за ужином может быть что-то не вполне обычное, но на вкус я просто это не определю. Проще всего же ядом за ужином накормить, по крайней мере, мне думается исключительно об этом.

Отчего-то не хочется умирать именно так…

Княжеская сила

Ужин довольно скудный, если сравнивать с партизанами, и обильный — если с институтом. При этом я чувствую, будто стул жёстче становится. Наверное, закончилось время действия отвара, и следует ожидать слабости. Это, конечно, угнетает, но я осознаю, что с этим ничего не поделаешь. Но стоит только ужину завершиться, а завершается он резкой трелью звонка, как в тот же миг из-за стола исчезает Маруся. Я вздрагиваю, а глаза Дарьи моментально наполняются слезами, она порывисто встаёт, я следую за ней, при этом мы молча идём до нашей комнаты.

Не нужно быть сверхумным, чтобы понять, в чём дело, — Марусю мучить будут. Покажут мне, а затем и моя очередь наступит. Жаль, что начали с неё, но тут точно ничего не поделать — представлю, что я в институте, и постараюсь избежать наказания, хотя, если наставнице желается, она найдёт, к чему придраться, — это я хорошо изучила.

В спальне Дарья падает на кровать, начиная отчаянно рыдать, отчего я понимаю: Марусю мы можем более не увидеть. Я подскакиваю к ней, помогая снять платье, потому что это правило запомнила. Желать девочке наказания не в моих правилах, тем более оно может быть очень страшным, судя по плачу Даши. Несмотря на то, что коротко называть себя она не разрешила пока, но про себя, наверное, можно.

Я обнимаю её так, как меня обнимала… мама. Обнимаю, глажу по голове и даю выплакаться. Наверное, остались мы вдвоём, раз каратели Марусю замучить решили. Я и знаю её всего ничего, но вот такого не принимаю. Она никому ничего плохого не сделала, но карателям это, видно, и не нужно, только желанием помучить произошедшее и объясняется.

— Маруся… — шепчет Даша в моих объятиях. — Только бы не немцы…

Тут меня обдаёт холодом — с такой тоской звучат её слова. Я же вспоминаю карателей в чёрном с бешеными псами на тонких поводках, в ушах моих звучит последний крик не успевшего добежать мальчика, и мнится мне, что сейчас погонят нас голыми куда-то. Разденут и будут гнать плетьми. От этой картины мне дурно становится.

— Главное, чтобы выжила, — шепчу я ей, стоя на коленях около кровати, так мне её обнимать удобнее. — Хоть бы не в огонь…

Видимо, я угадываю правильно, потому что Даша обнимает меня изо всех сил, отчего даже больно делает, и плачет даже сильнее, чем до этого. Я плачу вместе с ней, потому что страшно это — вот только недавно Маруся улыбалась, шла с нами вместе, и вдруг раз — и всё. И больше не будет этой девочки, замученной страшными палачами.

Но, видимо, её жалеют, не желая убивать сегодня. Я понимаю это, услышав вдруг тяжёлый, полный муки стон с кровати Маруси. Я резко вскакиваю, оборачиваясь к ней, и вижу… Я вижу покрытое странными полосами тело, замирая от этого страшного зрелища; Даша бросается к Марусе, а я даже не знаю, что мне делать. Но девочки понимают, как им помочь друг другу, значит, не в первый раз подобное происходит, и они пока живы…

— Лада, подай воды, пожалуйста, — просит меня Даша, что-то делая с Марусей.

— Пожалуйста, — протягиваю я нашедшийся на столе стакан.

Смотреть мне на девочку просто страшно. Дело совсем не в следах изуверского наказания, а в выражении её лица, на котором застыл ужас. Настолько запредельного ужаса я не видела ещё нигде и никогда, и именно он пугает меня настолько, что я будто засыпаю — всё вокруг становится чёрным, а я падаю куда-то, падаю и всё никак не могу упасть. Мне кажется, это длится вечно, отчего я просто расслабляюсь, понимая, что пришёл мой час, но нахожу себя на кровати.

— Ты не умирай, — жалобно просит меня Дашин голос. — Маруся ходить не может и говорить тоже…

— Такое… уже… бывало? — в три приёма спрашиваю я, но ответ не слышу.

Преодолевая слабость, я встаю, припоминая то, что рассказывала тётя Ира. Бывало так, что от страха ноги отнимались, тогда нужно было массировать, и спрашивать ещё. Я же видела, как партизаны за ранеными своими ухаживали, потому что шила же в той землянке. Поэтому я поднимаюсь на ноги и, покачиваясь, подхожу к кровати Маруси. Она вся мелко дрожит, я понимаю почему. Боится, что убьют, хотя, казалось бы, чего бояться? Мы все тут приговорены.

Прикасаюсь к её ногам, начиная массировать и чуть щекотать. Поначалу она никак не реагирует, но я делаю в точности, как мне тётя Ира показывала, поэтому, наверное, что-то начинает получаться — ноги дёргаются